Чтение онлайн

Взяв горящую плошку с бараньим жиром, он несмело отодвинул занавеску.

Утица, закрыв лик своими сухими маленькими ладошками, беззвучно плакала, иногда шумно вздыхая и глотая слёзы.

Лемеш совсем растерялся, он давно не видел женских слёз.

– Ну, что ты, Утица, – пробормотал он, – ну, будет, что ж ты так плачешь, а? Ну, прости меня, дурня старого… Это я так, сгоряча, я тебе должен быть благодарен, а кто ты есть, не моё дело…

Утица опять шумно вздохнула, утёрла слёзы и молвила почти спокойно:

– Я уж не помню, когда в последний раз плакала. – Потом подняла блестящие очи на Лемеша и сказала устало, но неожиданно твёрдо: – Давай, снимай тулуп и садись на скамью. – Лемеш послушно сел, совсем сбитый с толку её поведением, и тоном, да и своим, кажется, тоже не меньше. – Ту волчицу я зову Мать, – пояснила Утица, садясь за столом напротив. – Она ко мне сама пришла, когда стрела охотника уложила её волка, а вторая застряла у неё в загривке. Следом за ней трусил маленький волчонок, она его ещё молоком кормила, оттого я и стала звать её Мать. Теперь он вырос, но я его по-прежнему зову Малыш, он не обижается. Подъярки – это его детки, а жена его в ловчей петле погибла, мы тогда так все по ней горевали. Они – моя лесная семья. Когда им было трудно, я им помогала, а когда мне, то они меня без помощи не оставляли. Вот и сегодня у них была добрая охота, и они принесли мне в подарок кусок кабана. Я у них, выходит, как старшая в семье, волки ведь не живут так долго, как люди, а мне уже под сорок, по волчьим меркам древняя совсем… – Тихо проговорила жена и с тяжкой грустью улыбнулась.

– Так я же отчего так подумал, тогда, когда ногу сломал, вначале увидел перед собой волчицу, а как опять в себя пришёл, то тебя узрел, вот и решил, что ты…

– Так ты Мать узрел, а после меня, и решил, что я – это она?! – всё с той же печалью и грустью молвила жена, вскидывая свой и без того вздёрнутый кончик носа. – Я про то и реку, что голос разума у вас, мужей, порой заглушает голос сердца, оттого и беды на голову свою бессердечную навлекаете. Это же Мать тебя нашла, и меня потом привела к тому месту, где ты замерзал, – молвила она совсем тихо и устало. – Я тебя снегом оттирала и по ланитам хлестала, и ругала тебя по всякому, чтоб не уснул вечным сном. А как очи то открыл, в тулуп завернула, и огонь принялась разводить, чтоб вытащить тебя из хлада нави, в которую ты уже наполовину ушёл.

Огнищанин вспомнил услышанные в полу сознанье слова: «Гляди, Мать, никак, очнулся, не зря-таки мы с тобой старались».

– А та оленья шкура, ну, из которой ты мне сапог сшила, она волками продырявлена была?

– Шкура? Ах, вот ты о чём… Шкура им не нужна, и волки после охоты позволяют, чтоб я её взяла себе, да и им легче тушу поверженного зверя глодать. А я потом из тех шкур одёжки шила да меняла на нужные мне вещи.

– Выходит, я не только тебе, но и волчице жизнью обязан? – совершенно растеряно проговорил муж и беспомощно заморгал очами, в которых отражался огонёк плошки.

– Я же тебе реку, это моя лесная семья, а ты оборотень, да оборотень, заладил, что твоя сорока белохвостая. Волки – они, как и люди, живут семьёй, советуются и решают всё вместе, и охотятся гуртом. Кто быстрее бегает, тот загонщик, а кто в броске силён, тот в засаде сидит. Твоих животных они не тронут, раз я здесь, вон даже собаке твоей от волчьей добычи перепало.

– А я на пса напустился, что он вместо охраны подворья на охоту шастает, – тем же виноватым голосом молвил Лемеш. – Ну, прости меня! – молвил огнищанин, кладя свою грубую длань на маленькую руку жены. Это было первое прикосновение, которое позволил себе Лемеш. Но лесная жена неожиданно быстро убрала руку и вскочила.

– Гляжу, ты уже без клюки своей обходишься, значит, я тут без надобности. – Голос жены в этот раз звучал с великой обидой и тоской. – Запрягай Буланого, а я пожитки свои соберу, домой мне пора! Вон уже второй петел пропел, утро на дворе. Сейчас корову в последний раз подою, скотине корм задам, а там уже сам справляйся.

Лемеш порывался несколько раз что-то сказать, возразить или остановить Утицу, но у него не хватило духу, да и не знал он, что говорить. Потому пошёл запрягать коня, а Утица принялась собирать свои кудели, чесала, прялку да прочий скарб.

Всю дорогу до лесной избушки ехали, не говоря ни слова, каждый впервые за последние долгие вечера, проведённые вместе, думал о своём. Только когда весь скарб лесной хозяйки перекочевал в её остывшую избушку, огнищанин пошарил в сене, устилавшем сани, и подал ей две свёрнутые бараньи шкуры.

– Вот…тебе, ты же оленью шкуру на меня извела…

– Не надо мне, обойдусь, – обиженно молвила жена.

– Держи, прошу, от чистого ведь сердца, – почти просительно молвил огнищанин. Он положил шкуры у ног хозяйки и, отчего-то злясь на себя, громко тронул коня, щёлкнув вожжами. Сани скоро скрылись за деревьями, а жена всё стояла у открытой двери стылой избушки и глядела перед собой, только, что она зрела, было тайной для всех, кроме неё самой.

Огнищанин ворчал про себя, коря неустойчивую, как ветреная девка, весеннюю погоду. То с утра крепко примораживало, и для поездки нужно было запрягать Буланого в сани, то к обеду начиналась настоящая распутица, снег с грязью вперемешку, когда от конских копыт летят ошмётки мокрой глины и брызгают струйки холодной грязной воды, и для поездки более подходил воз. А к вечеру опять всё сковывало морозом, комья мокрой земли превращались в камень, а грязноватые остатки снега в ледяные глыбы. Огнищанин в очередной раз взглянул на хмурое небо, прислушался к весеннему, не очень вроде холодному, однако пронизывающему ветру, и поругал себя:

– Так ты, брат Лемеш, можешь и до лета дотянуть, – и, тяжко вздохнув, пошёл запрягать Буланого в сани.

Со двора он выехал по довольно ещё крепкому насту, а когда достиг леса, то и вовсе убедился в правильности своего решения. Под защитой деревьев снег сохранился лучше, был чище, и едва заметная дорога, петляющая меж стволами, не изобиловала грязными колеями с бесчисленными лужами. Иногда приходилось пускать в ход свой острый топор, чтобы убрать с пути очередной валежник. Дорога, которую он выбрал, была мало езженой, но конь с полу движения вожжей разумел своего хозяина. Огнищанин ехал бодро, иногда даже усмехался про себя, поглядывая на нечто, завёрнутое в рогожный свёрток сзади. Однако, чем дальше углублялся в лес, тем менее уверенны и легки становились его движения. Дважды сани на быстрых поворотах так ударились боковыми слегами, что возница едва не вылетел на жёсткий посеревший наст.

– Что с тобой, Лемеш, не гоже так! – опять поругал он себя, поправляя сдвинувшийся свёрток.

Когда же конь привёз его к знакомой лесной избушке, вся решимость огнищанина и вовсе куда-то запропала, потому как он сразу узрел ту, которую так хотел и так опасался видеть.

В шерстяном платье, старом тулупчике и накинутой на голову шали из козьего пуха, Утица стояла у своего неказистого жилища. Буланый тревожно косился на лесную жительницу и нервно прядал ушами. Огнищанин вышел из розвальней и успокаивающе похлопал коня по крепкой шее.

– Здравия тебе, Утица, ты будто ведала, что я приеду, у порога встречаешь, – нетвёрдым, словно после болезни, голосом, молвил муж, скрывая смущение.

– Здравствуй, – ответила жена, и добавила: – Ничего я не ведала, только ведь лес, он чуткий, ты только въехал в него, да ещё с конём, да с топором своим острым, вот и пошли круги, что от камня, в пруд брошенного. Лесные жители забеспокоились, суета началась, так и до меня дошло, чего уж тут ведать. – Она говорила не так быстро, как всегда, и огнищанин почуял в том непривычном говоре такую же напругу, как в своём собственном. От этого ещё более заволновался, кровь прихлынула к лику, голос захрипел, он откашлялся.