Чтение онлайн

Красный терем выстроил в молодые годы Владимир Мономах насупротив сторожевой соборной башни взамен великого Красного Мстиславового двора, который сам и сжёг семьдесят два года тому назад, взяв на щит непокорный Чернигов. Мономахов терем был невелик, но статен и высок. Светлые сени соединены переходом со Спасовой сенью, с соборными хорами, где есть высокое княжье место для молитвы на церковных службах. Черниговцы, верные памяти князя Святослава Ярославича и его рода, не шибко любили Всеволода Ярославича, неправдой захватившего черниговский стол и, смирив обиды, терпели сына его Владимира добрых пятнадцать лет. Долгое время Мономахов терем называли меж собою Бабий. Выстроил его князь для своей княгини, в котором и родился сын Юрий, крещёный в Спасском соборе именем Георгий.

Давыд Святославич жил тут сам, тут и отпели его на том же самом месте, куда поставили домовину Игоря.

А день только начинался, пригожий и солнечный. Народ теснился у Красного терема перед Спасом, у храма Бориса и Глеба, вокруг них и на валу, от самого края до крепостных стен детинца. Со всех черниговских вольных слобод – от реки Свинь до Белоуса, с речки Чёрной и пабережных Стриженя, с малых пригородных селищ стеклись люди. А по тропам и дорогам всё ещё шли и шли. Какое святое наитие, какой добрый слух и откуда оторвал их от обыденных дел и одной волей, одним общим желанием направил за городскую кову, за вал, в средину града к святому Спасу? Найди ответ – не найдешь ответа!

Никто в этом скопище не обратил внимания на возок, мгновенно зажатый другими возами у главных городских ворот, куда втекает дорога из Киева, до сего дня зовущаяся Мстиславовой, нынче непроезжая от пешей людской тесноты. С того неприметного возка сошёл совсем неприметный человек, худой, высокого роста, бледный лицом, в седой бороде. Дорожная риза – то ли ветхая ряса, то ли убогий плащ покрывали его от плеч до мысков сапог, и нельзя было угадать, какого он возраста и сословия. То ли не от мира сего, то ли самый что ни на есть труженик-мирянин. Да никто о том и не гадал. Так и брёл среди идущих, на голову выше толпы, до самого Красного терема. Никто не признал в нём за немалую дорогу Митрополита всея Руси Клима Смолятича. А когда признали, так и расступились пред ним, себя стесняя, а некоторые и на колени пали. Только тут и разглядели сопутствующих трёх монахов с малой поклажей на руках – святительским облачением предстоятеля и необходимыми для службы требами. По всей людской округе ветром прошелестело: «Святитель Клим прибыл…» Мгновенно этот шелест достиг Красного терема. На высокое крыльцо вышли князья с родовой и первейшие черниговские мужи. Старший из князей, Владимир Давыдович, подошёл под митрополичье благословенье, за ним брат Изяслав, сыны их, семья вся, и только потом, словно бы стеснённый чем-то, Святослав Ольгович с сыном Олегом. Клим узнал Святослава, хотя и не виделись они добрых два десятка лет, с поездки в Полоцкие земли…

Митрополит широко и открыто улыбнулся князю. Лицо осветилось поистине отцовской добротою, вроде бы совсем не подходящей к скорбному моменту, но так необходимой людям в самых тяжких духовных переживаниях. Чин перезахоронения усопших, не редкий на Руси, всегда тяжелее первого прощания. Но для предстоятеля русского был он праздником истинного прославления князя Игоря. И сейчас всем своим видом показывал он это. На праведный праздник собрался сюда народ. И, оборотившись к народу светлым и радостным ликом, Митрополит всея Руси Клим широким знамением благословил люд. И уже не по велению святительской длани, но по сошедшей свыше Воле люди, повторив знамение, встали на колени.

Многим по всей Русской земле было известно о праведной жизни митрополита. О его духовных трудах и молитвах, о повседневном строгом посте, от которого до мощей усох большим своим телом исповедник, не утеряв велегласия. До словечка услышал Чернигов короткую молву. Клим удалился в Красный терем, а люди, поднявшись с колен, стали повторять друг другу слова его, многоустно судить о нём, делясь друг с другом о известном им из жизни исповедника божьего. И не было в молве народной и малого злословия. Только в радости и слове добром приуготовляется душа человека к Празднику.

С момента, как внесли домовину и поставили на кан для отпевания, ни епископ черниговский, ни клир церковный, ни князья и першии мужи не могли прийти к согласию – открывать ли гроб. Мнения разделились поровну. Одни говорили, что делать этого нельзя: три лета покоилось тело под спудом, к тому же изъязвлено оно жестокостью толпы и грех этот не стоит являть миру. Другие настаивали на обратном – мир должен видеть совершённое толпою, отвратившейся от Воли Божьей, и узреть истинную Волю Всевышнего. Бог не оставит праведника в поругании. Не могли собравшиеся у гроба найти согласия. Митрополит решил определённо:

– Отверзните!..

Люди замерли в страхе – и те, кто требовали открыть гроб, и те, что противились сему. Более всех страшился Святослав Ольгович увидеть изруганным и осквернённым ненавистью прах любимого брата, но и жаждал в последнем поцелуе прикоснуться к его останкам, попрощаться, как требует того древний обычай.

– Возлюбленные, приуготовимся все вместе и каждый в душе своей не к прощанию, но к встрече благоверного князя Игоря, что сутью своей стоял за мир на Русской земле при земной жизни, а теперь молится за всех нас на небесех…

Господь всегда даёт людям право выбора. Потому и Вера Христова – вера людей свободных.

– Отверзните! – повторил митрополит.

Два молодца, Рядок и Садок, что сопровождали гроб из Киева, уже одетые в обедешное платье, да Карн подняли крышку гроба. Святослав Ольгович прянул грудью к изголовью, тряской дланью приоткрыл лёгкое зелёное покрывало и замер…

Перед ним воссияло лицо родного брата, каким он помнил и любил его во всю земную жизнь, не тронутое тленом, не изуродованное чудовищным насилием, когда били его чем попадя на Бабьем Торжку в Киеве, топтали, волокли за ноги по каменьям и древесным мосткам…

Нетронутый могильным тленом, светился лик одной только радостью и любовью.

– Господи, спасибо Тебе, что простил их, ибо не ведали, что творили! – провозгласил Клим. И терем наполнился благоуханием. Присутствующие, охваченные непередаваемым чувством, когда душа каждого устремляется к молитвенным горним высотам, увидели вдруг, как верх терема расселся… В терем влетел белый голубь и опустился на грудь покойника. Всё это свершилось за краткий миг, который не уловим глазом, но запечатлён на веки вечные памятью…

«И отпеше Игоря в Красном тереме», – запишет в своём летописце Карн, рассказав о свершившемся чуде.

– Будем прятать тело Игоря по обряду святых страстотерпцев Бориса и Глеба, – провозгласил митрополит. С ним согласилось единогласно черниговское духовенство, князья и мир… Однако никто из них не знал того обряда, но ведом был он Климу Смолятичу. Митрополит прошёл в собор, встреченный поклонами и радостными криками. Народ не расходился, ждал Праздника. В соборе стояла каменная рака, а рядом с ней – искусный каменотёс, строитель и мастер живого письма Микула Черниг со товарищи. В правом красном углу притвора владыка указал место, где надо отрыть могилу, вытесав в стене нишу-аркосолий для княжеской усыпальницы, так, чтобы верх её на локоть возвышался над полом, в ногах упокоённого по всей стене написать фреску – живой образ благоверного князя Игоря.

– Служи, владыко, Богу, а нас грешных благослови на труд. Заполдень, к вечеру приготовим святое место князю, – заверил Микула.

Так и свершилось. Перед заходом солнца спрятали святые мощи Игоря в каменной раке в правом красном углу святого Спаса, в притворе. Великий искусник в строительстве и украшении храмов и палат княжеских по всей Руси Микула Черниг по праведному древнему обычаю оставил за святой ракой свой драгоценный инструмент – мастерок-возьмилку, передававшийся в их роду из поколения в поколение. И лежать ему там сотни и сотни лет, храня великую тайну русских мастеров.