Чтение онлайн

— Убегу. Или еще что-нибудь придумаю. Но тебя я не оставлю. Одно только меня беспокоит: вдруг Га-нойон надумает взять тебя в жены?

— Не буду я его женой!

— Бывает, что заставляют силой.

— Да я лучше умру, чем пойду за него!

— Не говори так! Пока человек жив, всегда можно найти выход. А умереть — это проще всего. Люди рождаются на свет, чтобы жить.

— Ты что же, хочешь, чтобы я стала женой нойона?

— Ну, до этого еще не дошло. Да он, может, вовсе и не собирается брать тебя в жены. Если ты согласна ждать, я вернусь за тобой. И больше мы никогда не расстанемся. Слышишь?

— Значит, все-таки уезжаешь?

— Это необходимо для нашего будущего.

— Не понимаю. Ты просто придумал предлог, чтобы уехать.

— Да ведь если Максаржав потеряет груз и повозки, меня начнут разыскивать по всем аймакам и хошунам. Найдут и схватят. Тебе тогда еще хуже будет. Поэтому нам ничего иного не остается, как подождать еще немного. Мы выезжаем завтра.

Гунчинхорло, ничего не ответив, тяжело вздохнула.

Обоим хотелось продлить эту короткую педелю счастья. она промелькнула, как светлый сон. Человеку, испытавшему счастье, невзгоды кажутся еще тяжелее. Лучше бы уж им совсем не встречаться, чем расставаться вот так... Непрочная, хрупкая вещь — человеческое счастье! Его надо беречь и лелеять. Не завидовать чужому счастью, а добиваться своего, невзирая на все беды и муки. И кто знает, может, в океане горя и страданий найдут они в конце концов свое единственное счастье?

Подошел час отъезда. Максаржав, который по поручению учителя сходил в город и получил там несколько книг для нойона, возвращался домой в прекрасном расположении духа. «Вот взять Бого, — думал в пути Максаржав, — учитель ему дотрагиваться до книг запрещает, а меня — так заставляет читать их. Я, видите ли, человек благородного происхождения, отец мой принадлежит к почтенному, древнему роду!»

Утром в день отъезда Того Гунчинхорло не встала с постели, сказавшись больной. Может, она боялась, что при расставании с любимым не выдержит, расплачется на людях, бросится к нему на шею? Чтобы проститься с девушкой, Максаржав зашел к ней в юрту.

— Мы уезжаем, — сказал он просто. — Счастливо оставаться, госпожа.

— Счастливого вам пути. Мне что-то нездоровится, и я не смогу вас проводить. Не боитесь ехать с таким большим обозом?

— Чего нам бояться?

— Страшно одному.

— Одному, конечно, боязно. Но ведь мы вдвоем с Бого, он меня не бросит.

— А что, жена Того тоже батрачит у нойона?

— Бого не женат. До сих пор в холостяках ходит.

— Вот как? Ну желаю вам счастливого пути! Вот возьмите на дорожку, я вам приготовила. — Гунчинхорло протянула ему сверток с пирогами.

Когда Максаржав и Того кончили запрягать быков, хозяева юрт, сторожившие подворье, пригласили их попить чайку на дорогу. Но Того объявил, что хочет проститься с госпожой, и зашел в юрту Гунчинхорло.

— Ну, вот мы и собрались в путь. Всего тебе доброго. Пришла пора расставаться, — сказал он с грустью. — И некому будет передать тебе словечко от меня в разлуке. Но ты не тужи. Нужно привыкать к трудностям, к голоду и холоду. Учись шить и вышивать, старайся заняться каким-нибудь делом, и разлука покажется не такой тяжелой. Счастливо оставаться. Не сердись на меня. — Он наклонился и поцеловал ее, крепко обнял, даже чуть-чуть приподнял с постели, а потом опустил и заботливо поправил одеяло. — Ну, отдыхай! — Того вышел. Ему казалось, что он все еще слышит рыдания Гунчинхорло.

Пора было ехать, уже открывали ворота. И тут Гунчинхорло вдруг подумала: притворяться больной и не проводить путников в дальшою дорогу — большой грех. Она поспешно надела самый красивый свой дэли и выбежала из юрты. Когда Того увидел ее, она показалась ему небесной девой, божественной Тарой[Тара — буддийское божество.]. Старушка Дума всплеснула руками и принялась бранить девушку за то, что она, больная, выскочила на холод.

— Нельзя мне лежать. Вот узнает нойон, что я осталась в юрте и не проводила гостей, на вас же и рассердится, — оправдывалась Гунчинхорло.

Старая Дума слушала ее с удивлением. Но вот последняя подвода исчезла за воротами, и Гунчинхорло осталась одна в ненавистном дворе.

Бывает послышится иной раз в мелодии морпихура[Моринхур — народный музыкальный инструмент.] веселый перестук конских копыт, по лопнет струна, и умолкает напев, и не слышен больше цокот бегущего коня. Вот и сейчас: расстались влюбленные, и замер, угасая, радостный мотив. Но долго еще будет звучать он в сердце каждого из них, как сладкое воспоминание. Так же как мелодия моринхура возникнет постепенно и нарастает медленно, чтобы потом зазвучать во всю мощь, так и любовь возникает не сразу, зато потом накрепко соединяет сердца двоих. Кто знает, как закончится печальная и нежная мелодия, зародившаяся в сердцах Того и Гунчинхорло...

Максаржав никак не мог забыть разговор, который он слышал в семействе, где получил книги для Га-нойона. Ученый, видно, и смелый человек был тот молодой парень в очках. «Сейчас уже не редкость, — сказал он, — и бунты, и судебные тяжбы против маньчжуро-китайцев». А когда его пожилой собеседник возразил: «В мои молодые годы порядку больше было. Это теперь молодежь пошла необузданная!», молодой возмутился: «Да не в этом же дело! Вот послушайте, что пишут о недавних выступлениях в хошуне Сансарайдоржа Цэцэнханского аймака. Люди хотели избавиться от чужеземных кровопийц, и посмотрите, как с ними расправились». Он достал листок и стал громко читать: «По делу о неуплате долгов, поджоге купеческой фирмы и изгнании купцов приговорены: Ванпил-лама — к казни через повешение, четверо других заговорщиков — к казни через отсечение головы, восемнадцать человек — к ссылке в Китай на тяжелые работы, триста тридцать шесть человек — к наказанию плетьми по сорок ударов каждому, восемь — к восьмидесяти ударам плетью. Нойон Сансарайдорж оправдан». Пожилой мужчииа, указав на Максаржава, произнес: «Может, вот такие молодые, как он, увидят лучшие времена». Но очкастый словно не слышал его. «Если все будут покорно, словно клячи, идти туда, куда их гонят, то наш век так и пройдет без перемен. Ведь клячу как ни понукай, она не помчится вскачь. Повсюду трудовой люд борется с бесправием. Так пишут в книгах. Да возьмите хотя бы Китай или Россию — то и дело там вспыхивают мятежи. Они распространяются, как половодье, как пожар. И обратите внимание: у нас, в Монголии, китайские фирмы занимаются не только торговлей, они всюду шпионят, натравливают один хошун на другой. А цель ясна — побольше награбить!» Тут молодой человек в очках заметил Максаржава и поинтересовался, как появился здесь этот юноша. Пожилой поспешил представить гуна: «Этого парня зовут Максаржав. Он из хошуна Га-нойона».

А Максаржав глаз не сводил с молодого человека, с интересом разглядывая очки, которые он видел впервые, и дивился его речам. «Этот человек, видно, всюду побывал и много видел. Вот он и Пекин упоминал, и Лхасу[Лхаса — столица Тибета.], и город русского хана. Видно, был он и на севере, и на юге. Не ровен час прознают китайские нойоны про его речи — несдобровать ему! Жаль, если такой человек пропадет. Недаром Га-нойон часто говорит: «Будь осмотрителен!» да и сам он всегда очень приветлив с китайскими чиновниками... Но в душе учитель ненавидит их, хотя все свои чины и звания он получал именно от маньчжуров».

А у Того все думы были об одной лишь Гунчинхорло.

Когда они остановились на привал, Максаржав раскрыл одну из книг, переданных для нойона. «Свод законоположений государственного управления Внешней Монголией», — прочитал он на обложке. «Но ведь такая книга уже есть у нашего нойона. Зачем же ему еще одна? Может, я что-то перепутал?» — подумал юноша. Он перевернул несколько страниц и стал читать: «Когда хуанди[Хуанди — император.] вкушает чай, сидящие вокруг должны поклоном приветствовать его. Ван[Ван — феодальный титул в старой Монголии, вторая степень княжеского достоинства.] или гун, удостоившийся чаши с вином из рук хуанди, должен, вернувшись на отведенное ему место, вновь поклониться ему. Выпив чашу, следует еще раз поклоном приветствовать императора».

— Что это ты читаешь? — спросил Того.

— Маньчжурские законы, — ответил Максаржав, пряча книгу подальше, и поспешил переменить тему: — Интересно на базаре в столице, верно, Бого? Вот зрелище!

— А что бы ты сказал, если б увидел пекинский базар? У нас — это что! Помню, лет десяти я ездил с отцом в Пекин, он сопровождал обоз Га-нойона с товарами. Вот когда мы намучились! Половину пути до Пекина пешком протопали. До сих пор помню. Прямо по пословице: «Пекин себе стоит, а мы все идем да идем». Тебе-то мало пешком ходить доводилось. Так вот, пока мы шли, отец мне много интересного рассказал. Оказывается, наш Га-нойон принадлежит к древнему роду. И этот род владеет нами спокон веку. Вот и получается: китайцы подкармливают и подкупают нойонов, чтобы те еще пуще драли с нас шкуру. Кто же позаботится о нас, несчастных?