Великая тайна Фархелема
Шрифт:
— У того вагона хоть створки были закреплены, — сказал Итагаро. — А тут… Не хватало, чтобы совсем захлопнулись. И телекинезом не откроешь: тяжёлые…
— Не захлопнутся, — ответил Ратона. — Посередине такой цементный бугор, что дальше не пройдут.
— Но всё-таки в чём дело? — спросил Джантар, пытаясь подняться. (Но вагон снова тряхнуло — и он лишь отлетел в сторону, присев на колено у самой стенки, где слой цемента был выше.) — Зачем было прыгать сюда на ходу?
— Поезд остановили и стали расцеплять, — взволнованно объяснила Фиар. — А потом мы услышали: полицейские обыскивают другие вагоны, и объясняют работникам дороги, будто ищут преступника, бежавшего из тюрьмы! И уже совсем рядом! Пришлось гипнотизировать тех двоих, когда заглянули к нам в вагон. И то не очень удачно: должны бы как-то естественно сказать другим, что никого не нашли, а не просто стоять. Но хорошо, хоть так удалось…
— Хотя пистолет с иглами у меня уже был наготове, — добавил Итагаро.
— Но почему мы здесь? — не понял Джантар. — Нельзя было остаться в том вагоне?
— Я сразу в Керафе что-то не так понял, — предположил Итагаро. — Или здесь кто-то своей волей решил иначе, не как в том компьютере… Но я вдруг услышал по громкой связи: часть вагонов отцепляют здесь — как я понимаю, в Тарнале — и отправляют на восток, кажется, в Харилаоку! Только некоторые — идут в Алагари… И уже действительно стали расцеплять, и тут же эта проверка! Пришлось решать на ходу. Главное, хоть не проспал это объявление — а то как раз все заснули…
— И думать не хочется, что могло быть, — добавила Фиар.
— Но как сработает гипноз? — с тревогой спросил Талир. — Надо, чтобы не заметили неладного — как тогда в твоей школе…
— Твёрдой уверенности нет, — согласилась Фиар. — Но что уже говорить…
— И мы снова в опасности, — сказал Лартаяу. — Уже из-за поисков какого-то преступника. Хотя не нас ли искали…
— Кто и откуда может знать, что мы здесь? — с ходу отбросил эту версию Ратона. — Кто представит, что мы решились на бегство в грузовом вагоне? Вот и выехали — из наверняка блокированного Керафа… Нет, явно ищут кого-то другого. И что удивляться: постоянно бегут, их постоянно ищут! И кто вправду в чём-то виноват, и кто — ни в чём… Да, пока ты жертва — ты хороший; но, может быть, всего раз не выдержал, сорвался, дал отпор — уже беги, скрывайся… А власть сидит, как хищник в засаде, и караулит таких сорвавшихся, — продолжал Ратона, осторожно проходя вдоль борта к середине вагона, где собрались остальные. — И цель: не понять, не помочь исправить ошибки, если были, не вернуть полноценного члена общества — а наоборот… Сотне, тысяче человек готовы исковеркать жизнь, преследуя одного, кому не готовы простить мелочь…
— Хочешь сказать: в Тисаюме всё же искали кого-то конкретно? — переспросила Фиар. — И для этого собрали всех вместе? Тогда я не понимаю их логики…
— Я не о том сейчас думал, — объяснил Ратона, — И не к тому — про тысячу человек. Просто вырвалось… А думал: кому или чему в угоду всё так устроено? Общество состоит из личностей — и личность осознаёт себя духовным целым. Так чьи же «высшие интересы», в угоду которым личность настолько подавлена? И чему противостоит — если казалось бы, другой человек, тоже как личность, может всё понять? Но нет, он «при исполнении высшего долга» — может переступить и через одну, и через много личностей… В чьих интерecax, в угоду чему?
«И я думал перед сном, — вспомнил, но не признался вслух Джантар. — Не зря, наверно — сейчас…»
— Как личность и понимает, — ответил Лартаяу. — И даже находит оправдания… Но больше для недостойных поступков: бедный, чего-то не имел.… И лишь в моральном плане — а юридическая ответственность этих тонкостей не разбирает. А нет прямой вины — находится косвенная… «Пропаганда», «подрывная деятельность» — когда один виноват фактически в том, что его не так понял другой; «недонесение о преступлении» — когда виноват, что не взял на себя функции следствия и суда, не определил признаки преступления в чужих действиях. Или наоборот, «лжесвидетельство»: дал в суде показания, а они не подтвердились. Хотя сам мог не знать: прав ли, произнося такие-то слова…
— Но слова, произнесённые там, решают чью-то судьбу, — возразил Герм.
— При том, что сам — человек, который мог ошибаться! А в суде подход — будто всё знал, но пытался запутать следствие! И будто те, решающие его судьбу, сами так ошибиться не могут! Хотя казалось бы: зачем мелочно лезть в обстоятельства возможной вины одного — если допускают существование целого социального слоя, где драки, кражи, приём наркотиков, телесные наказания в семьях — норма жизни? И за то, что считают нормой многие — всякий раз карают случайно подвернувшегося одного! А мы надеемся, что те, кто стоят на страже такой справедливости, в чём-то разберутся, что-то поймут?
«Остатки последних сомнений… — вдруг понял Джантар. — Остатки какой-то веры, стремления быть честными, не выходя за рамки закона…»
— И что на перспективу? — переспросил Минакри. — Всё же подполье, борьба против такой власти? Или как?
— А что делать? — ответил Лартаяу. — Терпеть мнимую стабильность такого общества — и власть, что пожирает судьбы людей поодиночке? Отдельный человек — не более, чем потенциальная жертва на алтарь этой мнимой стабильности? Да и где хоть мнимая стабильность: власть не может справиться с ситуацией, идёт на поводу у психопатов, которые то нагнетают безнадёжность, то бросаются возрождать какую-то древность — и сама бывает втянута в массовые психозы? И тем даже опаснее — полномочия оказываются в руках сумасшедших! Наверно, так и было: один сошёл с ума, но для других он — начальство… Как тот «офицер военной прокуратуры» — для своих учеников! У них вообще со своим умом довольно туго: только приказ, только долг — будто этим можно оправдать всё! Нет, надо что-то радикально менять…
— И всё же… — начала Фиар. — Правда: как устроено общество, что за люди у власти — если возможно такое?
— Но пока что… — не сразу продолжил Минакри. — Прибудем в Алагари уже при свете дня…
— Главное же было: выбраться из Керафа, — напомнил Итагаро, мельком взглянув на серое небо. — О чём другом могли думать? Да и сейчас ещё рано. Потом, по обстоятельствам, будет видно…
— А насчёт подполья уже уверены? — переспросил Минакри. — И как это представляете? Хотя бы — с чего начать? Вернёмся в Тисаюм, но уже нелегально? Или будем искать горных жрецов? Но где: в Чхаино-Тмефанхии или на Каймирском нагорье? И вообще: мы, что, действительно собираемся создавать подпольную организацию, со своей программой и тайным членством? Но тогда и надо было начать — в Тисаюме, сейчас, по свежим впечатлениям? А мы бежим оттуда…
— А, с другой стороны: как подумаешь, к чему это приходило потом, — начал Лартаяу, словно возражая себе. — Хотя у истоков как будто люди достойные, чистые, убеждённые… Но потом всякий раз: военизированная иерархия, дисциплина… Тайны превыше личности, идейные споры решаются пулей… И где уже первоначальные идеалы, ради которых всё создавалось…
— Так не у нас же, не на Каймире! — ответила Фиар. — Хотя для нас и подполья не характерны. Стремились решать всё честно, открыто… Верное ли дело обсуждаем?
— Да, хотели решать всё открыто, — согласился Минакри. — И что получили в ответ на свою доверчивость?
— Вот именно… Официально — диктатуру тупых законов, неофициально — сильных и наглых над перепуганным стадом, — ответил Донот. — Хотя… не вооружённое же подполье вы имеете в виду?
— А разве в нашей каймирской истории… бывало иным, чем мирное, идейное? — даже удивился Джантар. — Хотя и то преследовали как подрывное! А вообще — были сильны именно откровенностью, чистотой мыслей и намерений. Это в Лоруане с подпольем принято связывать диверсии, убийства, провокации…
— Вот и вопрос: цель подполья? И если нести слово правды — какое и кому? — поддержал сомнения Минакри. — Этому стаду, готовому терпеть любую несправедливость? Стаду, что сочувствует злу, но презирает и отвергает всё доброе — доказывать, каково честному человеку жить по законам, для которых он со своей честностью в принципе — тоже вор и хам? Или действительно начинать политическую борьбу за отделение Каймира от Лоруаны, и присоединение к Чхаино-Тмефанхии? Но тогда — какими методами? Если слово правды не срабатывает, не доходит — что остаётся? Те же бомбы и пули? На что, конечно, не пойдём!..