Великая война. Верховные главнокомандующие (сборник)
Шрифт:
Из этих писем видно, что Императрица считала Великого князя опасным честолюбцем, ее больной мозг вместе с тем подозревал Ставку то в каком-то ужасающем предательстве, то в заговоре, имевшем целью низложение царствовавшего Императора и насильственное удаление ее в монастырь. Само собой разумеется, что все эти слухи, отнесенные к первому периоду войны, были сплошным вздором.
– Шпионы, находящиеся в Ставке, – писала Императрица по поводу одной из предполагавшихся поездок Царя на фронт, – сразу же сообщат немцам, и тогда их аэропланы начнут действовать. [96]
96
Письма Императрицы Александры Федоровны [к Императору Николаю II]. Берлин: Кн[игоиздательст]во «Слово», [1922]. – Прим. автора.
Надо было быть очень злостно настроенным и совсем не знать духовного облика Великого князя, чтобы можно было питать в этом смысле какие-либо опасения! Верховный главнокомандующий был одним из самых лояльных подданных своего Монарха. Подобно многим лицам, получившим религиозно-мистическое воспитание, он видел в русском Царе Помазанника Божьего и, только внутренне скорбя, что его окружали близорукие, а иногда и темные советники, стремился изыскать способы к улучшению положения. Тем не менее, недоверие к Верховному главнокомандующему Императрицы, не встречавшее должного отпора у Государя, несомненно, клало известный отпечаток на отношения к Великому князю правительства, среди членов которого было много закоснелых реакционеров и таилось, отчасти, желание подчеркнуть свою от Ставки независимость.
Этому способствовало и наше Положение о полевом управлении войск в военное время, [97] которое было составлено, как я уже отмечал в том предположении, что во главе действующей армии будет находиться сам Император. В этом случае на военном и морском министрах, органы которых должны были нести функции заготовителей всех снабжений, необходимых для армии и флота, естественно лежала бы обязанность быть выразителями и проводниками в Совете министров всех требований к стране войны. Через посредство этих лиц должна была быть устанавливаема прочная связь фронта с тылом и достигаемо необходимое объединение армии с народом в течение самой войны. С нарушением же основной схемы управления, т. е. со вручением обязанностей Верховного главнокомандующего особому лицу, оба министра выходили, таким образом, из подчинения Верховного главнокомандующего, который лишался возможности авторитетно влиять на Совет министров и чувствовать уверенность, что его требования будут исполнены. В Совете министров он не имел даже своего представителя!
97
Положение о полевом управлении войск в военное время. – СПб, 1913. – 325 с.
В дополнение ко всей этой картине надо добавить еще и то, что начальник штаба Верховного главнокомандующего, вследствие недисциплинированности своего характера, легко переходившего допустимые границы, совершенно не сумел установить правильных отношений и приобрести необходимое влияние на направление деятельности министров, которые имели весьма много оснований жаловаться на его действия.
Держась, в силу своей неподготовленности в вопросах стратегии, по большей части нейтрально, он проявлял зато свою властную жестокость и мало дисциплинированный характер в отношениях своих с министрами и в доходивших на его разрешение делах внутреннего управления тем обширным районом, который, составляя театр военных действий, был, в известной степени, изъят из общего управления территорией всей Империи. B результате такого положения, многие министры избегали лично бывать в Ставке и входить с ним в общение: старый же председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, чаще других навещавший Ставку, не пользовался в правительстве тем авторитетом, который соответствовал бы важности переживаемого военного времени.
Я не помню случаев посещения генералом Янушкевичем Совета министров, с целью установления единства взглядов взаимного обмена мнениями или подробного доклада о нуждах армии. Единственное соединенное заседание Совета министров и чинов Главнокомандования было то совещание, о котором читатель найдет сведения несколько дальше.
Жизнь в стране текла своим особым руслом, вне влияния на нее требований войны!
2. Шпиономания и тыловые непорядки
Уже неудачная Восточно-Прусская операция заставила русские войска с необычайной внимательностью взирать на все казавшиеся им подозрительными явления, происходившие кругом. С другой стороны, участники названного похода единогласно подтверждают о действительном наличии выдающейся организации помощи немецкого населения своим войскам. Вследствие этих причин, во всяком обывателе, шнырявшем на своей мотоциклете или велосипеде по восточно-прусским дорогам, русские войска склонны были видеть шпиона, высматривавшего их расположение или движение; во всяком мерцавшем огоньке, лишнем повороте колес ветряных мельниц или ударе колокола – чудилось, а может быть происходило и в действительности, – сигнализирование отрядам неприятеля. Так в русских войсках развилась нервировавшая подозрительность.
В польских местечках и городках, расположенных на территории России, подозрение в шпионаже по большей части падало на еврейское население, считавшееся более податливым на подкуп деньгами и другие меры неприятельского воздействия. Правильно или неправильно было это предположение – в этот вопрос я не вхожу, но общеизвестно, что в России еврейское население не пользовалось, в известных кругах, симпатиями, и к нему готовы были предъявлять всякие обвинения, до самых причудливых включительно. На предположении о нелояльности этой части населения России стали играть некоторые недобросовестные агенты полиции и контрразведки, видевшие в раскрытии возможно большего числа всякого рода шпионских организаций способ проявить свое служебное рвение, и тем выдвинуться по своей специальности. Война создавала для этого крайне благоприятную обстановку, ибо, рядом с напрасными жертвами контрразведки, несомненно существовали и действовали преступные организации, требовавшие беспощадной с ними борьбы и уничтожения. Времени разобраться было немного, шпионские организации были многочисленны и потому у наших агентов образовалась тенденция обвинять в предательстве огулом ту или другую часть населения, или категорию людей, вместо розыска действительно виновных отдельных лиц.
Ясно, что легче было подвести под подозрение все инородческое население: евреев, немцев, поляков или другие народности, чем выдвигать против того или другого отдельного лица какое-либо конкретное обвинение, которое еще нужно было показать. На почве этой обстановки, создаваемой, к сожалению, каждой войной, возникало много печальных случаев и недоразумений.
С началом наших военных неудач, подозрительность, естественно, увеличилась и захватила все больший и больший круг людей. Некоторые на этой подозрительности строили свою служебную карьеру, и я сам знавал одного очень крупного начальника, который, в период отступления русских войск из Галичины и Польши, хвастался, говоря: «Всякого инородца, которого я встречаю с лицом, обращенным к противнику, я рассматриваю как предателя России!..»
Особенно прославился своею жестокостью к инородцам начальник штаба Северного фронта генерал [М. Д.] Бонч-Бруевич. [98] Когда мне пришлось занять этот же пост после него, то первые недели едва ли не половину времени мне потребовалось употребить для разбора всякого рода жалоб на его деятельность. Этот Бонч-Бруевич слыл за антиправого, а его брат был известным большевиком, игравшим в начале революции большую роль. Впоследствии и правый Бонч-Бруевич оказался на службе большевиков. Недаром про него ходил пророческий рассказ, что во время маневров его суетливый начальник, терявший быстро голову, кричал: «Скачите, Бонч – направо, Бруевич – налево!» Такой способ двойного охвата всего обширного диапазона политических партий генерал Бонч-Бруевич и провел полностью в своей дальнейшей служебной карьере, пользуясь позицией, занятой его братом большевиком.
98
Бонч-Бруевич Михаил Дмитриевич (1870–1956). Генерал-лейтенант (1944). В начале Первой мировой войны назначен генерал-квартирмейстером штаба 3-й армии; с сентября 1914 г. – генерал-квартирмейстер штаба армий Северо-Западного фронта. С апреля 1915 г. – в распоряжении Верховного главнокомандующего; с августа 1915 г. – исполняющий должность начальника штаба армий Северного фронта; с февраля 1916 г. – в распоряжении главнокомандующего армиями Северного фронта. После февраля 1917 г. кооптирован в состав Исполкома Псковского совета рабочих и солдатских депутатов, активно сотрудничал с советами. В ноябре 1917 г. после Октябрьского переворота назначен начальником штаба Главковерха. После расформирования Ставки в феврале 1918 г. вызван в Петроград; организатор обороны города и границ республики. Добровольно вступил в РККА. В марте – августе 1918 г. – военный руководитель Высшего военного совета, затем в распоряжение СНК. С 1923 г. в отставке.
Разумеется, Ставка должна была дать в вопросе об отношении к инородцам соответственную директиву, и обязанность эта лежала на начальнике штаба Верховного, в распоряжении которого имелась гражданская канцелярия для всех дел по части управления населением, проживавшим на территории военных действий. Но, к сожалению, здесь-то именно и проявился мало уравновешенный характер начальника штаба Верховного, человека мало опытного и не ведавшего, что неправильно, хотя и слегка только нажатая сверху кнопка отражается внизу всегда чрезвычайно болезненными явлениями. Несомненно, что он «горел» праведной ненавистью ко всякой возможности предательства и шпионажа. Но от этого «горения», вследствие его неуравновешенной системы управления, к сожалению, много страдали не только отдельные лица, но и целые группы населения.
Недоверие обуяло в этот период времени Русскую армию не только в отношении мирного населения. Оно распространяюсь также частично на офицерский состав. Печальный образец представляет собою, например, дело бывшего подполковника [С. Н.] Мясоедова, [99] преступление которого так и осталось не достаточно доказанным.
В дневнике одного из чинов штаба генерала Алексеева [100] имеется по поводу этого дела следующий абзац:
«[М. С.] Пустовойтенко [101] (ближайший сотрудник генерала [М. В.] Алексеева) говорит, что, когда он прибыл с Алексеевым на Северо-Западный фронт, в разведывательном отделении штаба уже служил и работал прапорщик Владимир Григорьевич Орлов, [102] призванный из следователей по особо важным делам округа Варшавской судебной палаты. Он тогда же потребовал у него доклад по делу шпиона Мясоедова и, якобы, оказалось, что во всем обширном деле не было ни одного документа, объективно доказывающего виновность повешенного. Все инкриминируемое Мясоедову было таково, что никоим образом не доказывало чего-нибудь неопровержимого…»
99
Мясоедов Сергей Николаевич (1865–1915). Полковник. Служил в 105-м пехотном Оренбургском полку; с 1892 г. – в Отдельном корпусе жандармов; с 1894 г. – помощник начальника железнодорожного жандармского отделения в Вержболове; в 1901–1907 гг. – начальник Вержболовского отделения. Поддерживал хорошие отношения с германскими пограничными властями, был знаком императором Вильгельмом II. В 1907 г. вышел в отставку; в 1909 г. познакомился с военным министром В. А. Сухомлиновым; в 1911 г. восстановлен на службе, перешел в военное министерство. В 1912 г. стрелялся на дуэли с обвинившим его в шпионаже депутатом Государственной думы А. И. Гучковым (статьи против Мясоедова появились в газетах «Вечернее время» и «Новое время»). После дуэли уволен в запас; расследование, проведенное по итогам скандала, не подтвердило обвинения. С началом Первой мировой войны как пехотный офицер мобилизован в армию; через некоторое время был назначен переводчиком в штаб 10-й армии. В феврале 1915 г. по инициативе генерал-квартирмейстера штаба армий Северо-Западного фронта генерала М. Д. Бонч-Бруевича и начальника контрразведки штаба фронта полковника Н. С. Батюшина был арестован по обвинению в шпионаже и мародерстве (главной уликой стали показания возвратившегося из плена в декабре 1914 г. подпоручика Я. П. Колаковского). Несмотря на слабую доказательную базу, военный суд приговорил Мясоедова к смерти (казнен 20 марта 1915 г.); командующий армиями Северо-Западного фронта генерал Н. В. Рузский не подписал приговор («ввиду разногласия судей»), однако он был лично утвержден Верховным главнокомандующим Великим князем Николаем Николаевичем. В дальнейшем, по этому делу было арестовано 19 человек; жертвой «дела Мясоедова» стал военный министр В. А. Сухомлинов, находившийся в хорошем знакомстве с казненным (в июне 1915 г. министр был отправлен в отставку). «Дело Мясоедова» привело к усилению подозрительности и «шпиономании» в русском обществе и сыграло значительную роль в «немецком погроме» в мае 1915 г. в Москве.
100
Лемке М. [К.] 250 дней в Царской Ставке[: (25 сентября 1915–2 июля 1916 г.). Пг., 1920]. С. 190. – Прим. автора.
101
Пустовойтенко Михаил Саввич (1865 —?). Генерал-лейтенант (1916). С июня 1914 г. – помощник 1-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба и постоянный член Крепостной комиссии управления; позднее – 1-й обер-квартирмейстер управления. С началом Первой мировой войны – генерал-квартирмейстер штаба армий Юго-Западного фронта; с апреля 1915 г. – генерал-квартирмейстер штаба армий Северо-Западного фронта. В августе 1915 г. после принятия императором Николаем II на себя Верховного главнокомандования назначен исполняющим должность генерал-квартирмейстера Ставки Главковерха; ближайший сотрудник начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева в планировании операций. С декабря 1916 г. – начальник 12-й пехотной дивизии; с октября 1917 г. – командир 40-го армейского корпуса. В 1918 г. демобилизован; эмигрировал.
102
Орлов Владимир Григорьевич (1882–1941). Юрист, действительный тайный советник, прапорщик, профессиональный контрразведчик. Участник Русско-японской войны (1904–1905). В 1912 г. – действительный статский советник, следователь по особо важным делам. С началом Первой мировой войны переведен в контрразведку; работал под началом начальника контрразведки штаба армий Северо-Западного фронта полковника Н. С. Батюшина; член Верховной следственной комиссии по делам военного министра В. А. Сухомлинова, полковника С. Н. Мясоедова, «сахарных спекулянтов» Д. Рубинштейна и А. Доброго (обвинялись в переводе денежных средств в Германию и Австро-Венгрию). После Октябрьского переворота по поручению генерала М. В. Алексеева устроился на работу в Петроградскую чрезвычайную комиссию; создал тайную антибольшевистскую организацию, наладил переброску офицеров из Петрограда в Добровольческую армию. В сентябре 1918 г. из-за угрозы провала бежал в Финляндию; с февраля 1919 г. в Одессе начальник контрразведывательного отделения начальника штаба Добровольческой армии Одесского района; с мая – в Добровольческой армии, в распоряжении генерал-квартирмейстера Вооруженных сил Юга России (ВСЮР); с декабря 1919 г. – начальник контрразведывательной части особого отделения Генштаба ВСЮР; в 1920 г. – руководитель контрразведки в Русской армии генерала П. Н. Врангеля. С 1920 г. в эмиграции, проживал в Германии, где продолжил активную антисоветскую деятельность. Убит в 1941 г. нацистами.