Чтение онлайн

Историческое значение деятельности Екатерины II определяется довольно легко на основании того, что было сказано нами об отдельных сторонах екатерининской политики.

Мы видели, что Екатерина по вступлении на престол мечтала о широких внутренних преобразованиях, а в политике внешней отказалась следовать за своими предшественниками, Елизаветой и Петром III. Она сознательно отступала от традиций, сложившихся при Петербургском дворе, а между тем результаты ее деятельности по своему существу были таковы, что завершили собой именно традиционные стремления русского народа и правительства.

В делах внутренних законодательство Екатерины II завершило собой тот исторический процесс, который начался при временщиках. Равновесие в положении главных сословий, во всей силе существовавшее при Петре Великом, начало разрушаться именно в эпоху временщиков (1725–1741), когда дворянство, облегчая свои государственные повинности, стало достигать некоторых имущественных привилегий и большей власти над крестьянами – по закону. Наращение дворянских прав наблюдали мы во время и Елизаветы, и Петра III. При Екатерине же дворянство становится не только привилегированным классом, имеющим правильную внутреннюю организацию, но и классом, господствующим в уезде (в качестве землевладельческого класса) и в общем управлении (как бюрократия). Параллельно росту дворянских прав и в зависимости от него падают гражданские права владельческих крестьян. Расцвет дворянских привилегий в XVIII в. необходимо соединялся с расцветом крепостного права. Поэтому время Екатерины II было тем историческим моментом, когда крепостное право достигло полного и наибольшего своего развития. Таким образом деятельность Екатерины II в отношении сословий (не забудем, что административные меры Екатерины II носили характер сословных мер) была прямым продолжением и завершением тех уклонений от старо-русского строя, какие развивались в XVIII в. Екатерина в своей внутренней политике действовала по традициям, завещанным ей от ряда ближайших ее предшественников, и довела до конца то, что они начали.

Напротив, в политике внешней Екатерина, как мы видели, была прямой последовательницей Петра Великого, а не мелких политиков XVIII в. Она сумела, как Петр Великий, понять коренные задачи внешней русской политики и умела завершить то, к чему стремились веками московские государи. И здесь, как в политике внутренней, она довела до конца свое дело, и после нее русская дипломатия должна была ставить себе новые задачи, потому что старые были исчерпаны и упразднены. Если бы в конце царствования Екатерины встал из гроба московский дипломат XVI или XVII вв., то он бы почувствовал себя вполне удовлетворенным, так как увидел бы решенными удовлетворительно все вопросы внешней политики, которые так волновали его современников. Итак, Екатерина – традиционный деятель, несмотря на отрицательное ее отношение к русскому прошлому, несмотря, наконец, на то, что она внесла новые приемы в управление, новые идеи в общественный оборот. Двойственность тех традиций, которым она следовала, определяет и двоякое отношение к ней потомков. Если одни не без основания указывают на то, что внутренняя деятельность Екатерины узаконила ненормальные последствия темных эпох XVIII в., то другие преклоняются перед величием результатов ее внешней политики. Как бы то ни было, историческое значение екатерининской эпохи чрезвычайно велико именно потому, что в эту эпоху были подведены итоги предыдущей истории, завершились исторические процессы, раньше развивавшиеся. Эта способность Екатерины доводить до конца, до полного разрешения те вопросы, какие ей ставила история, заставляет всех признать в ней первостепенного исторического деятеля, независимо от ее личных ошибок и слабостей.

1917 г.

Художник И.-Б. Лампи

<…> Вступая на престол, Екатерина Алексеевна сознавала, что «естественный закон повелевает ей заботиться о благополучии всех людей»; она стремилась поставить себе «общую цель» – «счастье своих подданных»; она интересовалась и историческими судьбами русского народа, и современным его состоянием; она не могла равнодушно отнестись и к тяжелому положению низших слоев населения, смутные ожидания которого обнаружились хотя бы в крестьянских волнениях, наступивших в то время в разных уездах [53] .

В царствование Екатерины II крестьянский вопрос, т. е. собственно говоря, вопрос о том, как отнестись к крепостной зависимости человека от человека, действительно, получил гораздо большее значение: критерии его оценки стали выясняться; вместе с тем право дворян владеть крепостными, сосредоточившееся почти исключительно в их руках, уже не было обусловлено их обязательною службою, и крепостная зависимость стала все более приобретать частноправовой характер; принимая его во внимание [54] , сама императрица поставила крестьянский вопрос и предала его гласному обсуждению русского общества.

При постановке крестьянского вопроса императрица Екатерина II должна была, конечно, выяснить себе те точки зрения, с которых он подлежал обсуждению. Нельзя сказать, однако, чтобы государыня придерживалась вполне однородных начал в своих взглядах и в законодательной политике: при обсуждении крестьянского вопроса в теории она обнаружила, особенно на первых порах, некоторую склонность принять во внимание общие принципы справедливости и права, но в своем законодательстве она руководилась и такими политическими соображениями, которые далеко не благоприятствовали окончательному его разрешению; все более считаясь с ними, она кончила тем, что, под влиянием реакции, сняла с очереди вопрос о крепостном праве и даже способствовала дальнейшему его развитию.

С точки зрения отвлеченных религиозно-нравственных и естественно-правовых начал, Екатерина Алексеевна рассуждала о свободе и рабстве уже в тех заметках, которые она делала для себя до вступления своего на престол; в духе либеральных идей своего времени, она, подобно Монтескье, писала, например, что все люди рождаются свободными и что «противно христианской вере и справедливости делать их невольниками» [55] . Вообще, придерживаясь взглядов подобного рода, императрица должна была прийти к мысли о крестьянской свободе и к отрицанию права человека распоряжаться человеком почти так же, как «скотом». Крепостной, по ее мнению, такой же человек, как и его господин: «если крепостного нельзя признать персоною, следовательно, он не человек, но его скотом извольте признавать, что к немалой славе и человеколюбию нам от всего света приписано будет. Все, что следует о рабе, есть следствие сего богоугодного положения и совершенно для скотины и скотиною делано» [56] . Итак, крепостной не только человек, но и «персона»: он должен быть лицом, наделенным правами: «естественная вольность» даже в среде крестьян должна подлежать возможно меньшим стеснениям. Впрочем, составительница Наказа могла подойти к аналогичному (в формальном смысле) заключению и на основании позитивно-правовой теории; следуя Монтескье, она писала: «равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же законам», а их свобода – в том, чтобы каждый из них имел возможность делать то, что ему «надлежит хотеть» [57] ; но и с такой точки зрения вопрос о правомерности крепостного права вставал сам собою. Решение его должно было, очевидно, состоять в освобождении владельческих крестьян от «порабощения».

Сама императрица Екатерина II вряд ли могла, однако, остановиться на столь радикальной для ее времени постановке крестьянского вопроса: в большинстве статей Наказа, составленного под влиянием Монтескье и других писателей, а также в теме, предложенной Вольно-экономическому обществу, она высказывается гораздо менее решительно.

В проекте Наказа императрица, кажется, еще не оставила мысли о «воле» крепостных; одну из его статей она начала было со слов: «можно также установить, чтобы на воле…», но зачеркнула написанное, оставив только статью о том, что «законы могут учредить нечто полезное для собственного рабов имущества»; некоторые из ее предположений, например, об установлении в законе условий, ограничивающих поступление в крепостную зависимость и облегчающих ее прекращение, действительно, не получили дальнейшей формулировки: статьи о запрещении вольноотпущенным закрепощать себя, об определении в законе размера выкупа на свободу, об освобождении семейства изнасилованной женщины, а также отрывок об учреждении сельского суда не попали в окончательный текст; в нем остались, однако, ее положения о том, чтобы избегать случаев приводить людей в неволю; чтобы предоставлять крестьянам свободу вступать в брак; чтобы ограждать их права на имущество; чтобы предписать особым законом помещикам с большим рассмотрением рас полагать свои поборы и брать такие из них, которые менее мужика отлучали бы от его дома и семейства; наконец, чтобы отвращать путем закона «злоупотребления рабства», т. е. наказывать помещиков, мучающих своих крестьян [58] .

В постановке, какую императрица Екатерина II сочла нужным придать крестьянскому вопросу при обсуждении его в Вольно-экономическом обществе, мысль об освобождении крестьян также не совсем исчезла, но выражена еще менее ясно, в связи с утилитарными соображениями государственного характера; упуская из виду, что «когда тело чье подвластно другому, имение его всегда тому же подвластно будет», покровительница общества в письме, доложенном 1 ноября 1766 года, обратила особое внимание на одни только имущественные права крестьян; вероятно, под влиянием мысли, что «земледельство», столь важное для государства, не может процветать там, где земледелец «не имеет ничего собственного», и что порабощение убивает соревнование и, значит, убыточно государству, она предложила следующую тему: «в чем состоит собственность земледельца: в земле ли его, которую он обрабатывает, или в движимости, и какое он право на то или другое для пользы общенародной иметь может?» Таким образом, императрица считала возможным, не предрешая вопроса о крестьянской свободе или о том, на каком праве господин владеет крепостным, обсуждать вопрос о том, какое право крепостной имеет на землю, которую он обрабатывает, и на движимость; в поставленном ею вопросе она, кроме того, едва ли ясно разграничивала «общенародную пользу» от государственного интереса, который можно было понимать и в гораздо более узком смысле.

Такая постановка крестьянского вопроса не предвещала полного его разрешения, в смысле упразднения крепостного права, и в лучшем случае открывала возможность принять меры, которые лишь смягчили бы тяжелую участь крепостных.

Действительно, под влиянием принятой ею политической теории и других обстоятельств императрица Екатерина II не решилась остановиться на мысли об освобождении крестьян, хотя бы постепенном, – мысли, разумеется, тесно связанной с понятием о крестьянских правах: она стала преимущественно настаивать на одном только ограничении крепостного права. В самом деле, императрица высоко ценила ту теорию монархического строя, которая проповедовала, что дворянство должно естественно исполнять роль посредствующей власти между верховною властью и народом. Согласно с мнением «лучшего о законах писателя», государыня полагала, что нарушение прерогатив привилегированных слоев общества (les prerogatives des seig neurs, du clerge, de la noblesse et des villes) приводит к водворению в стране демократического или деспотического государства [59] ; смотря на дворянство как на опору монархии, она уже с такой сословной точки зрения едва ли решилась бы покончить с его правом владеть крепостными, тем более что сама была не мало ему обязана своим воцарением. Впрочем, признавая тесную связь между монархом и дворянами, а также между дворянами и крестьянами, императрица охотно ссылалась, при обсуждении крестьянского вопроса, и на другие утилитарно-политические соображения. В одном из своих писем генерал-прокурору, вызванном намерением Сената издать суровый закон против крестьян, убивших помещика, она, например, указывает на то, что люди, не имеющие обороны «ни в законах нигде», из-за всякой малости могут впасть в отчаяние, и что «в подобных случаях» надо «быть весьма осторожну», дабы не ускорить и «без того довольно грозящую беду», ибо «положение помещичьих крестьян таково критическое, что, окроме тишиной и человеколюбивыми учреждениями, (бунта их) ничем избегнуть не можно»; а «есть ли мы не согласимся на уменьшение жестокости и умерение человеческому роду нестерпимого положения, то и против воли сами оную возьмут, рано или поздно» [60] . С такой точки зрения, скорее политической, чем юридической, императрица приходила к мысли об ограничении крепостного права, тем более, что и высшие сановники, и ее приближенные, Панин, Голицын, Сивере и другие, в лучшем случае предлагали преимущественно подобного же рода частные меры или полумеры.

В самом деле, не признавая возможным «через общее узаконение вдруг сделать великое число освобожденных», императрица стала, главным образом, думать не о постепенном осуществлении такой реформы, а только об ограничении крепостного права. В «Начертании» она уже высказалась именно в таком смысле, но настаивала вместе с тем и на возможно более «не чувствительном» осуществлении предполагаемых улучшений: под влиянием Монтескье, видимо, не сочувствуя смешению «существенной покорности, соединяющей крестьян неразлучно с участком данной им земли», с «личной», она предлагала комиссии о государственных родах изыскать средства для того, чтобы «привязать к земле и утвердить на ней самих земледельцев», преимущественно такие, «в коих и хозяину и земледельцу равная прибыль окажется» и которые могли бы «произвести нечувствительное некоторое полезное в состоянии нижнего рода поправление и пересечь всякие злоупотребления, удручающие сих полезных членов общества» [61] . Впрочем, в одном случае императрица Екатерина II решилась на меру, которая фактически повлекла за собою освобождение довольно значительного числа владельческих крестьян: в манифесте от 26 февраля 1764 года она всенародно объявила о секуляризации церковных имений. Отобрание их в казну было подготовлено целым рядом предшествующих попыток русского правительства и входило в программу, предложенную Вольтером, что, конечно, побудило императрицу и давало ей основание, не откладывая, приступить к осуществлению такой меры, в сущности имевшей преимущественно фискально-полицейский характер. Секуляризация духовных имений, конечно, выгодно отразилась на положении почти миллиона сельского населения, которое стало приравниваться к государственным крестьянам, но она не внесла ничего нового по существу в крепостнические отношения, царившие на остальных владельческих землях [62] .