Чтение онлайн

Императрица Екатерина II хотела воздействовать на них другим путем, а именно путем одного только ограничения крепостного права; под влиянием просветительных начал своего времени, а также ввиду политических соображений, она стремилась ослабить его и «положить границы» власти помещиков относительно их крестьян.

В самом деле, еще до обнародования Наказа императрица Екатерина II попыталась осуществить преимущественно те из своих предположений об ослаблении «домашней тирании», начала которых были вслед за тем указаны в печатном его тексте. Во время своего путешествия в Прибалтийском крае сама она заметила, «в каком великом угнетении живут лифляндские крестьяне», и вызвала известные правила ограничения помещичьей власти, поставленные лифляндским ландтагом и опубликованные 12 апреля 1765 года; но его правила могли иметь только местное значение, да и не оказали большого влияния даже на положение лифляндских крестьян [63] . С аналогичной точки зрения вопрос об ограничении крепостного права был затронут и в большой комиссии, созванной для составления проекта нового уложения; но прения депутатов показали, насколько трудно было законодательным путем «положить границы» помещичьей власти. На заседаниях большой комиссии, куда владельческие крестьяне были лишены возможности прислать своих депутатов, представители разных слоев общества, вопреки «плачу холопов» [64] , старались добиться права владеть крепостными; значительное большинство дворян, в том числе и люди с известным образованием, признавали крепостное право явлением более или менее нормальным, согласным с монархической формой правления и «расположением народа», или не считали возможным обойтись без него; они недоверчиво относились к крестьянской свободе; они указывали на опасность «вкоренить в крестьян умствование равенства» и на то, что лишь тогда, когда низший класс будет просвещен, он будет достоин свободы, но и в таком случае они не знали «откуда взять земли», на которые крестьяне могли бы получить право собственности; далее, они вообще идеализировали свои отношения к крестьянам и, в частности, думали, что положение их достаточно обеспечено интересом, какой владельцы имеют в поддержании их благополучия; они считали, наконец, вмешательство государственной власти в отношения свои к крепостным оскорбительным нарушением своих привилегий и вредным для государственного «благоденствия и спокойствия» [65] .

Под влиянием настроения, обнаружившегося в комиссии, императрица Екатерина II должна была, конечно, сильнее почувствовать и те затруднения, которые лежали на пути осуществления предполагаемого ею ограничения крепостного права; вместе с тем занятия большой комиссии были прерваны турецкою войной, временно отвлекшей внимание государыни от внутренних реформ. При таких условиях она еще раз изменила постановку крестьянского вопроса: вместо того, чтобы устанавливать пределы помещичьей власти, она предпочла суживать сферу применения крепостного права, что отчасти могло быть вызвано также ее желанием образовать «третий род людей» (tiers etat) и, разумеется, было гораздо легче осуществить в законодательстве: она попыталась преимущественно сократить источники крепостного состояния, но оставила без существенных перемен способы его прекращения [66] .

В своем Наказе императрица Екатерина II уже высказала правило «за исключением разве крайней государственной необходимости, избегать случаев, чтобы не приводить людей в неволю» [67] ; хотя сама она не всегда соблюдала это правило, например, при пожаловании населенных имений, однако все же во многих случаях действительно старалась провести его в жизнь.

С такой точки зрения государыня обратила особенное внимание, например, на один из самых опасных способов закрепощения, а именно на добровольную или принудительную записку людей при ревизии за теми, кто хотел их «взять» и кто соглашался отвечать за их платежную исправность. Правительство попыталось ослабить принцип подобного рода прежде всего применительно к таким категориям случаев, которые легче было исключить из прежнего правила о записке. В высочайше утвержденном в 1763 году проекте воспитательного дома было постановлено, что воспитанные в нем лица обоего пола, их дети и потомки должны оставаться вольными и никому из партикулярных людей ни под каким видом закабалены или укреплены быть не могут; воспитанным в доме было даже запрещено вступать в брак с крепостными людьми. Впрочем, те же начала были отчасти приняты и относительно таких незаконнорожденных, которые не попадали в воспитательный дом. Уже в 1767 году, по поводу предложения слободско-украинской губернской канцелярии вернуться к прежнему порядку записки незаконнорожденных за теми, кто будет держать их у себя, Сенат приказал «написанием» их в оклад за такими лицами «обождать» впредь «до генерального о том учреждения»; кроме того, в 1783 году велено было незаконнорожденных от свободных матерей причислять к государственным селениям, заводам и промыслам по рассмотрению казенных палат и по их собственному желанию, а в установлении о сельском порядке в казенных имениях 1787 года разрешено незаконнорожденных, не принятых их матерями «на воспитание», отдавать тем, кто пожелает принять их, но только на «определенные лета». Почти в то же время стремление ограничить значение записки обнаружилось и относительно малолетних сирот. В инструкции слободскому губернатору 1765 года встречается следующее правило: отдавать малолетних совершенных сирот, не имеющих пропитания, тому из «тамошних жителей», кто пожелает, но не иначе, как до двадцатилетнего возраста, а если воспитатель обучит приемыша какому-нибудь мастерству, то и до тридцати лет. Вслед за тем в 1775 году была принята еще одна мера относительно сирот, оставшихся после родителей без пропитания: приказы общественного призрения должны были заботиться о них; вышеприведенная статья из установления о сельском порядке 1787 года относилась и к малолетним сиротам, лишенным пристанища; значит, они уже не записывались в вечную крепость за своими воспитателями и, после известного срока, могли пользоваться правами, предоставленными вольноотпущенным, что и было разъяснено одним из позднейших указов [68] . Аналогичные постановления были сделаны и относительно безместных церковников. Уже в 1766 году было предписано «излишних», оставшихся за распределением к церквам по разбору 1754 года и праздноживущих церковников, даже тех, которые были записаны в оклад в том же 1766 году, выключить из оклада, причем годных взять в военную службу, а также в денщики, погонщики и т. и., об остальных же неспособных ни к какой службе, и «сколько при них женска пола», прислать особые ведомости в Сенат; указ о разборе 1769 года уже не содержит повеления о записке безместных церковников, не взятых в солдаты, за помещиками, а после учреждения о губерниях они охотно принимались на канцелярские должности, еще позднее в учителя народных школ и т. п. [69] Следовательно, правило о записке потеряло прежнее значение относительно вышеуказанных разрядов незаконнорожденных и малолетних сирот, а также безместных церковников; но такая перемена могла произойти и под влиянием общего принципа о незаписке вольных людей, получившего сравнительно более позднюю формулировку Впрочем, императрица Екатерина II уже в 1775 году высказала это правило, но только в более частном виде, применительно к вольноотпущенным. Согласно с одной из не обнародованных статей Наказа она манифестом от 17 марта действительно дозволила всем вольноотпущенным «ни за кого не записываться»; им было предоставлено добровольно избирать для себя или мещанское (а также купеческое) состояние или род государственной службы; тогда же было разъяснено, что присутственным местам запрещается укреплять за кем-либо таких людей, «несмотря на объявленное иногда собственное желание их». Наконец, в 1783 году, в именном указе от 20 октября, императрица придала тому же правилу общее значение: она велела применять его к «разных народов вольным людям» вообще, «без изъятия рода и закона» [70] .

При производстве ревизии 1781–1782 годов большинство вышеизложенных правил уже было принято во внимание. Правительство желало произвести ревизию «со всевозможною выгодностью для народа» и поручило нижним земским судам, в случае неисправности и подозрения в утайке, свидетельствовать поданные им сказки о численности населения в уездах; освидетельствование же ведомостей, составленных нижними судами, было вменено в обязанность казенным палатам, а в тех губерниях, где учреждения 1775 года не были еще введены, губернским канцеляриям [71] . Такой надзор несколько обеспечивал применение новых правил относительно людей, не подлежавших вечному укреплению, и, может быть, облегчил введение последовавших за ним узаконений 1783–1787 годов.

Почти одновременно с ослаблением значения «записки» императрица Екатерина II содействовала и тому, что плен перестал служить источником крепостной зависимости, если военнопленные, какой бы они веры и закона прежде ни были, принимали православие; по принятии ими «православного закона» велено было объявлять их вольными людьми и предоставлять им избирать такой род жизни, какой они сами заблагорассудят; впрочем, вышеизложенное правило получило окончательную и общую формулировку лишь в именном указе от 19 ноября 1781 года [72] .

В царствовании императрицы Екатерины II и некоторые способы сообщения крепостного состояния подверглись ограничениям: известное правило, согласно которому дети крепостных признавались также крепостными, правда, сохранило прежнее свое значение; но брак, в качестве такого именно способа, подвергся довольно существенным ограничениям.

Старинное правило «по робе холоп…», например, потеряло силу применительно к случаям, когда питомец воспитательного дома, вопреки запрещению, вступал с крепостною в брак, устроенный «каким обманом» (1763 г.), а также к воспитанникам Академии художеств или, надо думать, и к их потомкам (1764); все люди, которые были отпущены своими помещиками с отпускными на волю, били челом в вечное услужение к другим помещикам и поженились на их крепостных, но по их прошению до манифеста 1775 года решения не учинено и выписей о укреплении для владения ими не дано, были признаны свободными вместе с их женами (1780 г.); военнопленным, захваченным в Польше, но оставшимся в России, по принятии ими православного закона с женами их, «хотя бы они и на крепостных чьих-либо женщинах или девках женаты были», также велено было дать свободу (1781 г.). В вышеприведенных случаях брак с крепостной не только не сообщал вольному человеку крепостного состояния, но и его жену освобождал от такого состояния; впрочем, в некоторых случаях это освобождение было поставлено в некоторую зависимость от уплаты выводных денег помещику (законы 1763 и 1780 гг.). Следует заметить, однако, что обратное правило: «по холопу раба», на соблюдении которого настаивали некоторые депутаты большой комиссии, подверглось лишь ничтожным ограничениям: оно было лишено силы по отношению к воспитанницам, выпускаемым из воспитательного дома и из мещанского училища при Воскресенском монастыре; в отличие от воспитанниц воспитательного дома, воспитанная в мещанском училище, в случае выхода замуж за крепостного, по крайней мере, при согласии помещика на такую именно женитьбу, могла даже сообщить своему мужу свободное состояние [73] .

Итак, можно сказать, что императрица Екатерина II несколько сузила способы установления и сообщения крепостного состояния; но она не сделала почти никаких перемен в способах его прекращения; хотя она и склонялась к тому, чтобы в «сомнительных случаях решать дела в пользу воли» [74] , однако воздержалась от решительных мер, может быть, ввиду того, что нововведения подобного рода гораздо больше затронули бы интересы дворянства и что владельцы в то время злоупотребляли отпуском на волю, избавляясь таким образом от содержания своих людей и крестьян, «приведенных ими по разным случаям в сущее бессилие», и от уплаты за них податей. Способы прекращения крепостного состояния по воле владельцев действительно остались почти в прежнем виде: хотя, например, пошлины с явки отпускных на людей, отпускаемых на волю, были упразднены, но самый отпуск крестьян на волю и размеры выкупа продолжали зависеть от воли владельца [75] .

Способы прекращения крепостной зависимости по закону также остались без существенных перемен [76] : сохранив прежние принципы, регулировавшие выход из нее, правительство попыталось лишь несколько лучше воспользоваться некоторыми из них. В числе обычных способов подобного рода, например, поступление в военную службу по рекрутскому набору, весьма тяжелое, впрочем, для населения, продолжало играть довольно видную роль: крестьяне, отданные в рекруты, должны были вместе с их женами «быть свободными от помещиков»; но инструкция пехотного полка полковнику 1764 года содержит еще дальнейший вывод из этого правила, а именно постановление о том, что и дети, родившиеся за время службы их отцов, «яко солдатские дети», должны быть «определяемы в силу указов»; инструкция конного полка полковнику 1766 года формулирует то же правило яснее: такие дети должны быть «определяемы в школы в силу указов» [77] . В связи со стремлением расширить способы выхода из крепостной зависимости можно, пожалуй, отметить одно из постановлений, касавшихся предоставления свободы, в случае особенных преступлений владельца, а именно указ 1763 года, о подаче рекрутских сказок; в сущности он не был нововведением, но без прежних ограничений представлял свободу прописным людям, которые сами явятся в судебные места и докажут, что они были утаены помещиком. В то же время и способ прекращения крепостной зависимости, путем обращения крепостных людей в распоряжение правительства, несколько шире применялся особенно в тех случаях, когда правительство предоставляло, при соблюдении некоторых условий, крепостным, «самовольно отлучившимся из отечества», и беглым из-за помещиков, свободу селиться на окраинах, с зачетом их в рекруты и т. и. или когда оно прибегало к превращению крепостных в мещан путем покупки некоторых селений у владельцев [78] .

Итак, можно прийти к заключению, что императрица Екатерина II остановилась касательно крепостных на довольно скромных начинаниях: вместо того, чтобы постепенно освобождать помещичьих крестьян или ограничить крепостное право, она, главным образом, несколько стеснила способы закрепощения, почти не расширив способы прекращения крепостной зависимости; между тем последнее, с точки зрения, не чуждой императрице в начале ее царствования, казалось, всего более заслуживало ее внимания: сама она, до вступления своего на престол, мечтала о том, что можно было бы уничтожить крепостное право, объявляя при продаже имения новому владельцу крестьян (записанных за прежним его владельцем) свободными; а от позднейшего времени сохранилось известие о проекте закона, в силу которого все дети крепостных, рожденные после 1785 года, должны были получить свободу [79] . В действительности, однако, императрица Екатерина II предпочла скорее ограничить источники крепостной зависимости, чем расширить способы ее прекращения.

Вообще принятые ею меры имели довольно мало значения; оно умалялось еще тем, что эти меры очень плохо прививались [80] .

Таким образом, императрица Екатерина II сузила сферу применения крепостного права, но оставила разнородную сущность крепостного строя без коренных изменений; вопреки ожиданиям самих крестьян, она даже усилила крепостное право и способствовала дальнейшему его распространению.

В самом деле, императрица Екатерина II не была в состоянии привести в согласованную систему те противоречивые элементы, которые входили в состав крепостной зависимости, благодаря скорее фактическому, чем юридическому ее развитию: в то время владельческий крестьянин отчасти продолжал оставаться субъектом прав, но оказывался вместе с тем и объектом прав.

Сама составительница Наказа, конечно, ценила «всеобщих питателей» – «земледельцев» и сознавала вредные для государства последствия их «порабощения»; с такой точки зрения государыня не желала лишить владельческого крестьянина всех его прав: согласно прежним, но и теперь не отмененным узаконениям, он продолжал признаваться в законе отчасти субъектом прав. В известной мере охраняя его жизнь, закон признавал за ним, например, право на вознаграждение за бесчестье и увечье, одинаковое с тем, какое было назначено для казенного крестьянина, право самого себя искать и отвечать на суде, право быть свидетелем на суде, впрочем, ограниченное воинским уставом; в области имущественных прав закон, в отмену прежнего указа, допустил его к винному откупу, в случае, если «надежный» помещик поручится за него в исправном платеже денег [81] . Крепостной осуществлял, однако, свои права часто лишь в зависимости от благоусмотрения помещика; имея «собственность, не законом утвержденную, но всеобщим обычаем», «подданный» помещика мог, конечно, с его же дозволения обладать, пользоваться и распоряжаться имуществом, вступая в сделки, в сущности далеко не всегда обеспеченные законом; он мог даже купить на имя своего господина крепостных, фактически обладая ими и даже населенным имением, или записаться, с его разрешения, в купечество и т. п.; но и в только что перечисленных, и в остальных проявлениях своей деятельности владельческий крестьянин всегда мог почувствовать гнет помещичьей власти, даже в тех случаях, когда он пользовался организацией крестьянского мира, или теми, впрочем, весьма скудными и редкими улучшениями, какие помещик вздумал бы ввести в «благочиние» и «благоустройство» своего имения [82] .