Чтение онлайн

Сфера влияния крепостного права не ограничивалась, однако, тем, что оно затронуло государственных крестьян: благодаря некоторым указам императрицы Екатерины II, оно утвердилось и в новых областях. В 1775 году, например, белорусский генерал-губернатор подал Сенату рапорт о том, что во вверенных ему белорусских губерниях «между теми, кои имеют право пользоваться недвижимыми имениями, бывают продажи и разные крепостные сделки, посредством которых люди и крестьяне выводятся в другие смежные и отдаленные губернии»; ввиду того, что «белорусское шляхетство издавна не имело обыкновения продавать крестьян без земли» (за исключением разве крестьян, бежавших из России), такие сделки вызвали подозрение генерал-губернатора, не продают ли владельцы, под видом собственных крестьян, беглых из России; сообщая о своем подозрении в Сенат и указывая на то, что сделки подобного рода могли повести и к другим злоупотреблениям и затруднениям, генерал-губернатор предлагал до окончания предписанного правительством разбора бежавших и до будущего о них постановления, запретить продажу крестьян без земли «для вывода в Россию», дозволив ее «только внутри оных губерний». По рассмотрении доклада белорусского генерал-губернатора Сенат пришел, однако, к иному заключению: на том основании, что, «по публикованному в Белоруссии плакату, жители тех губерний и владельцы, какого бы роду и звания они ни были, приняты в подданство ее императорского величества, и им дано право пользоваться теми же привилегиями, какими и все российское дворянство пользуется», он не счел возможным отнимать у них свободу в продаже людей без земли. Таким образом, право продавать людей без земли было распространено и на владельцев белорусских губерний, что соответственно усилило, конечно, крепостную зависимость от них белорусских крестьян [106] . Вскоре правительство утвердило ее и в малорусских губерниях. Малороссийские державцы давно уже стремились обратить крестьян в «вечных своих подданных» и успели выхлопотать себе известный универсал от 20 апреля 1760 года, который они называли «ордером о непереходе подданных с под владельца в другое владение». Русское правительство, привыкшее к крепостным порядкам, не замедлило уравнять в данном отношении малороссийские губернии с великороссийскими: сама императрица Екатерина II считала сохранение автономии Малороссии «глупостью» и не сочувствовала крестьянским переходам, а при производстве переписи Румянцева «простой малороссийский народ», по словам одного современника, уже пришел к заключению, «что ему больше ничего от того не следует, как только записанным быть в крепости по примеру великороссийских крестьян». Впрочем, известным указом от 3 мая 1783 года императрица Екатерина II, кажется, скорее имела в виду введение подушной подати в Малороссии, чем установление здесь крепостного права во всей его полноте; но ее повеление каждому поселянину в наместничествах киевском, черниговском и новгород-северском «остаться в своем месте и звании» естественно приводило к водворению крепостных порядков; само правительство признало малорусских крестьян также крепкими тем владельцам, на чьих землях они были поселены и за кем они, в четвертую ревизию, были записаны; но продажа крестьян без земли не получила здесь окончательного признания; она была запрещена уже после смерти императрицы, указом ее преемника [107] . Процесс распространения крепостного права захватил, наконец, и южнорусские области: в том же указе 1783 года сельское население Слободской Украйны, уже вскоре по учреждении комиссии для преобразования слободских полков в особливую губернию в 1765 году, потерявшее право перехода, было приравнено к малороссийским владельческим крестьянам, а вскоре по смерти императрицы вышел указ, почти в тех же выражениях, что и указ 3 мая 1783 года, запретивший «своевольные переходы поселян с места на место» и на южной окраине; для того, чтобы «утвердить в вечность собственность каждого владельца» и поставить преграду к побегу крестьян «из самых внутренних губерний», указ 12 декабря 1796 года распространил крепостные порядки на губернии: Екатеринославскую, Вознесенскую, Кавказскую и на область Таврическую, а также на Дон и на остров Тамань [108] .

При том усилении и распространении крепостного права, какое оно постепенно получило в царствование императрицы Екатерины II, трудно было ожидать от правительства удовлетворительного решения поставленного ею крестьянского вопроса: вместо того, чтобы приступить к реформе, оно принялось за усмирение пугачевского бунта и стало все более придерживаться реакционной политики и относительно крестьянского вопроса. Впрочем, сама императрица даже в позднейшее время еще не вполне утратила интерес к его обсуждению. В 1781 году, например, русский посланник в Вене прислал при своих депешах манифесты Иосифа II о личном освобождении крестьян и о дозволении им выкупать свои земли; теперь этих манифестов нет при депешах; вместо них вложена бумажка с надписью: «сии приложении не были возвращены из дворца». Вслед за тем, судя по позднейшему известию, был составлен вышеупомянутый проект освобождения всех детей крепостных, которые родятся после 1785 года. Автор одного рассуждения, написанного, вероятно, через несколько лет после обнародования учреждения о губерниях, указывал и на «высочайшее ее императорского величества соизволение», состоящее в том, чтобы «найти средства к уравнению владельцев и крестьян, к пресечению налагаемых одними излишних податей и работ и происходящих через то от других непослушаний» [109] . Итак, можно думать, что императрица Екатерина II все еще не совсем охладела к вопросу о постепенном освобождении крепостных и об ослаблении «домашней тирании»; но она уже не питала твердой уверенности в возможности его разрешения. В 1777 году, например, в откровенной беседе с одним из своих чиновников она, между прочим, заметила, что крестьянский вопрос – дело очень трудное: «где только начнут его трогать, он нигде не поддается», а по поводу увещаний Радищева к помещикам – добровольно освободить крестьян – не удержалась от восклицания: «уговаривает помещиков освободить крестьян, да никто не послушает!» Впрочем, потеряв веру в возможность успешно разрешить крестьянский вопрос путем законодательства или частной инициативы, составительница Наказа утешала себя мыслью, что «лутчее судьбы наших крестьян у хорошова помещика нет во всей вселенной» [110] . С такой точки зрения обсуждение их «судьбы» со стороны частных лиц становилось излишним; по словам одного из иностранцев, писавшего в 1790-х годах, «теперь нельзя было касаться вопроса о несправедливости крепостного строя, не подвергаясь (согласно предуказаниям самой императрицы) опасности быть высланным за границу»; а печальная участь Радищева, в сочинении которого она ничего не усмотрела, «кроме раскола и разврата», показала, что нельзя было и русскому гражданину свободно обсуждать его внутри империи, не рискуя подвергнуться самому суровому наказанию [111] . Таким образом, хотя сама императрица Екатерина II в начале своего царствования пыталась поставить крестьянский вопрос и значительно содействовала пробуждению общественного интереса к его обсуждению, но она все же немного сделала для того, чтобы подготовить его решение: государыня лишь несколько ограничила способы возникновения крепостного состояния, но слишком мало позаботилась о способах его прекращения; она много рассуждала о вредных последствиях «порабощения», но не коснулась его сущности; она хотела улучшить положение владельческих крестьян, но кончила тем, что способствовала дальнейшему усилению помещичьей власти и распространению крепостного права. В течение долголетнего ее царствования большинство населения продолжало пребывать в рабстве у привилегированного меньшинства и напрасно ожидало мероприятий, которые существенно изменили бы «порядок», «противный справедливости», зловредный для культуры и пагубный для всего общественного и государственного строя.

1911 г.

Художник А. Рослин

<…> Взгляды Екатерины на задачи властвования должны были отозваться на характере ее царствования. Недаром читала она лучшие произведения иностранной литературы: из них она почерпнула знакомство с идеей закономерного государства и усвоила ее лучше своих предшественников. С этой точки зрения императрица не только признавала себя государыней самодержавной, но указывала и на то, что «власть без доверенности народа ничего не значит» и что «предлогом» самодержавного правления должно служить не «лишение людей естественной их вольности», а направление «действий их к получению самого большого от всех добра», чем и отличала монархию от «деспотичества». Средство, пригодное, по ее мнению, для достижения подобного рода цели, императрица определила довольно ясно в известном манифесте 1764 г., когда «наиторжественнейше обещала своим императорским словом узаконить такие государственные установления, по которым бы правительство любезного отечества в своей силе и при надлежащих границах течение свое имело так, чтобы и в потомки каждое государственное место имело свои пределы и законы к соблюдению доброго во всем порядка». Возлагая на себя тяжелые обязанности по управлению империей, императрица не без преувеличения признавала ответственность, падавшую на нее перед населением.

Выработанный характер и просвещенные взгляды, с какими Екатерина вступала на престол, заставляли современников признать в ней выдающиеся способности к властвованию. «Более, чем кто-либо в свете, – по словам Каткарта, – она способна была вести такую сложную машину», как русское государство.

Мало-помалу подготовляя себя к будущей просветительной деятельности, великая княгиня Екатерина Алексеевна легко могла убедиться и в ее необходимости для государства, механизм которого за последнее время царствования императрицы Елисаветы функционировал довольно плохо. «Сей эпок, – говорит, например, Н. Панин про царствование Елисаветы, – заслуживает особливое примечание: в нем все было жертвовано настоящему времени, хотением припадочных людей (т. е. фаворитов) и всяким посторонним малым приключениям в делах». Наконец, далеко еще не прочное положение, в каком находилась Екатерина по воцарении, также вызвало с ее стороны энергичные меры для водворения государственного порядка и кое-какие уступки в пользу наиболее видных классов общества.

Таким образом, приобретая личные средства для проведения реформы в государственной жизни России, Екатерина одновременно чувствовала ее настоятельную необходимость в виду некоторой беспорядочности предшествовавшего царствования и опасений, вызванных собственным ее, первоначально довольно шатким, положением на престоле.

Когда после переворота 28 июня 1762 г., вызванного личной предприимчивостью будущей императрицы и ее приверженцев, опасным положением их при дворе и сильным недовольством общества против правительства, Екатерина вступила на престол, она ужаснулась, увидавши, в каком печальном положении находилось государство. Первоначально императрица думала одновременно собрать возможно более обстоятельные сведения о состоянии империи и сразу решить вопрос о реорганизации государственного порядка в комиссии о сочинении проекта нового уложения (1767–1774 гг.); но вскоре, разочаровавшись в благополучном исходе затеянного ею предприятия, она стала по частям выполнять ту же задачу. Остановимся прежде всего на первом из этих моментов ее внутренней политики.

Императрица Екатерина сильно увлекалась, особенно в первые годы своего царствования, идеей о единообразном, согласованном во всех своих частях и правомерном государстве; между тем приступить к систематическому выполнению этой идеи казалось всего легче с составления нового уложения. Пример предшественников императрицы и соседних государей, также стремившихся к славе законодателей, вероятно, повлиял на Екатерину II, укрепив ее в этом намерении. Наконец, помимо отвлеченных соображений, и действительное положение дел вызывало со стороны императрицы желание возможно скорее приступить к работам по кодификации права.

Созванию комиссии предшествовало приготовление императрицей знаменитого Наказа, написанного главным образом по 3 сочинениям Монтескье и Беккариа. Наказ известен нам в нескольких редакциях: императрица, как видно, работала над ним довольно усердно [112] .

Составительница Наказа признавала личность гражданина (свободу совести и мнения, личные и имущественные права), но указывала и на необходимость сословного строя с дворянством во главе, умеряемого правомерными отношениями сословных групп друг к другу. Далее, императрица в своей инструкции указывала на личность гражданина как на цель попечении государственной власти, и на регулятивное значение законов, которые должны запрещать лишь то, что может быть вредно каждому в частности или всему обществу в его совокупности; настаивая при этом на человечном производстве суда вообще, она, в частности, считала возможным устранить пытку из уголовного производства. Наконец, принцип закономерной деятельности подчиненных властей и основные законы «самодержавного правления» составляют также темы, разработке которых посвящено несколько глав Наказа. <…>

«Важное в сей комиссии, – по словам кн. М. Щербатова, – было то, что всякое состояние людей всякого уезду, через свои наказы их депутатам, объясняло свои нужды, а губернаторы объяснили состояние их губерний. И хотя, истину сказать, самые сии наказы наполнены были теми же предубеждениями, каковые в голосах у депутатов являлись, но сие была грязь, из которой можно было много золота получить: ибо среди самого непросвещения, пристрастия и, можно сказать, безумия, каждый, однако, не оставлял объяснить, что ему тягостно быть казалось; присутственные же места в своих наказах изъяснили, что темно, что неудобоисполнительно и что недостаточно в законах находят, каждое по препорученным ему делам; а сего и довольно для заготовления вещей к сочинению законов». Это мнение человека, далеко не безусловно поклонявшегося Екатерине, тем не менее совпадает с собственным ее взглядом на значение комиссии. Во-первых, она признавала, что «комиссия уложения, быв в собрании, подала ей свет и сведение о всей империи, с кем дело имеет и о ком пещись должно». Во-вторых, Наказ комиссии, по ее мнению, ввел «единство в правило и в рассуждения, не в пример более прежнего. Стали многие о цветах судить по цветам, а не яко слепые о цветах. По крайней мере стали знать волю законодавча и по оной поступать». Ясно, таким образом, что комиссия принесла свою долю пользы и обществу и правительству. В самом деле, она оказала некоторое влияние на реформу областных установлений и на развитие сословного строя: с одной стороны, депутаты, укрепили верховную власть в намерении осуществить эти преобразования, с другой – взаимным обменом мыслей, спорами на заседаниях большого собрания и занятиями по различным отраслям действующего права в частных комиссиях сами подготовили себя к принятию учреждений о губерниях и жалованных грамот.

«Комиссия уложения, – писала Екатерина, – все части закона собрала и разобрала по материям и более того бы сделала, ежели бы Турецкая война не началась». Каковы бы ни были причины закрытия комиссии, во всяком случае она не успела составить цельного свода, а тем паче сочинить нового уложения.

Разочаровавшись в возможности сразу кодифицировать все русское право, императрица принялась за выполнение по частям двойной задачи, предложенной комиссии: с одной стороны, она рядом сепаратных указов и «грамот» позаботилась об улучшении положения русского общества и разграничении интересов сословных групп, с другой – таким же путем отдельными учредительными актами и мероприятиями попыталась упорядочить систему государственных органов и установить деятельность их на более закономерных основаниях. <…>

Вопрос о положении русского общества в государстве был очередным вопросом в русской жизни второй половины XVIII в. Естественно поэтому, что императрица Екатерина II посвятила немало труда для того, чтобы решить его сообразно собственным своим взглядам на задачи «самодержавного правления» и на сословный строй.

Следует заметить прежде всего, что Екатерина содействовала численному размножению населения, нужного, по ее мнению, для развития народного благосостояния.

Выдающиеся европейские авторитеты XVII–XVIII вв. уже задолго до рождения Екатерины считали размножение населения одною из основных задач мудрого правления. Императрица, конечно, следовала этому правилу, высказанному большинством известных ей писателей (Локком, Монтескье, Бильфельдом, Юсти, Вольтером, Руссо и особенно Зонненфельсом, а также Татищевым и Ломоносовым), – и сама не замедлила обнародовать его в Наказе: «Одна из верховных должностей и добродетелей каждого боголюбивого владетеля, – писала она в двенадцатой главе своей инструкции, – состоит в умножении полезных обществу жителей; поэтому не можно сыскать довольно ободрений к размножению народа в государстве». Но, не довольствуясь теорией, императрица Екатерина попыталась осуществить эти взгляды на практике.

Частная комиссия о размножении народа (1767 г.) в числе причин, мешавших росту населения, отметила «препятствия по дальным свойствам в браках»; т. е. невозможность заключать их хотя бы отдаленным родственникам между собою, и «весьма раннюю женитьбу у земледельцев, кои детей своих стараются женить для работ лет 12 и меньше, а притом на взрослых девках». Хотя Екатерина прямо и не устранила этих причин, лежавших в народных обычаях и мало поддававшихся воздействию правительства, тем не менее учреждением народных училищ и мерами по развитию народного хозяйства косвенно могла ослабить их значение. Указ о невенчании малолетних женихов с «возрастными девками», прямо направленный против одного из перечисленных зол, едва ли получил надлежащее применение в действительной жизни. Менее затруднительно было устроить уход за незаконнорожденными младенцами, нужный для предупреждения их чрезмерной смертности. Этой цели императрица думала достигнуть основанием Воспитательного дома, предназначенного между прочим для «попечения о умножении полезных обществу жителей» (1763 г.). Вообще, присмотр за младенцами (в том числе и рожденными в законном браке), вероятно, несколько улучшился по издании устава о повивальных бабках.