Чтение онлайн

И кстати о маллах – они признали себя побежденными и сдались на милость победителя. Явились также послы от оксидраков – воинственные, как и их соседи маллы, они, видя судьбу последних, решили добровольно склониться перед Двурогим. Взяв заложников и поставив над ними сатрапом македонца, Царь царей продолжил путь к Океану. И здесь прослеживается еще одна интересная тенденция – если регион оказал отчаянное сопротивление, если царь до конца местным племенам не доверяет, то ни о каком представителе местной элиты у кормила власти и речи быть не может. Только человек, лично преданный повелителю, который в любой момент железом и кровью подавит в зародыше все признаки недовольства. Возможно, Александр в дальнейшем рассчитывал более плотно заняться делами подобных регионов – в данный момент у него просто не было на это времени. А сейчас Великий Завоеватель спустился с армией по Гидраоту, проплыл по Акесину и его корабли достигли другой великой реки – Инда.

Там, где Акесин впадает в Инд, Александр сделал остановку – он поджидал, когда подойдет со своим корпусом Пердикка, который приводил к покорности многочисленные племена обитавших здесь индов. А самому Царю царей пришла пора прекратить размахивать мечом, и заняться государственными делами. В его лагерь косяком пошли посольства от племенных вождей и князей с выражением покорности – судьба маллов у всех стояла перед глазами. Утрясая дела с новыми подданными, сын Амона одновременно занялся строительством, приказав, при слиянии двух рек, возвести город, а заодно и корабельные верфи. И в самый разгар этой бурной деятельности к Александру заявился не кто иной, как его тесть Оксиарт. Из текста Арриана видно, что согдиец не просто так осчастливил зятя своим появлением, а приехал с кляузой на сатрапа парапамисадов Тириеспа. Македонец тестя уважил: « Царь прибавил к его сатрапии еще парапамисадов, а прежнего сатрапа Тириеспа отрешил от должности, так как ему донесли, что у Тириеспа сатрапия в беспорядке». Была ли у Тириеспа сатрапия в беспорядке или нет, одним богам известно, но, судя по всему, Царь царей посчитал, что уж пусть лучше во главе двух областей стоит родственник, так все-таки надежней.

А движение на юг все продолжалось – часть армии по-прежнему шла вдоль берегов, а другая плыла на кораблях. Александра в это время обуяла страсть к строительству – судя по всему, даже ему надоела эта бесконечная война. Пусть повоюют полководцы, а он заслужил отдых – на всем этом отрезке пути он восстанавливает и укрепляет города, попутно строя верфи, на которых чинят его суда и спускают на воду новые. А самое главное, он все ближе и ближе приближался к землям князя Мусикана, который, затаившись в своей столице, выжидал, как дальше повернутся события. Эта зловещая тишина насторожила Александра: « Мусикан не выходил ему навстречу с изъявлениями покорности за себя и за свою страну, не посылал послов ради заключения дружбы, сам не прислал никаких даров, приличествующих великому царю, и ничего не просил у Александра» (Арриан). Самое тревожное, что ничего не просил – значит, все есть, а раз есть все, то, соответственно, опасен. Царь царей уже привык, что при виде одной только тени Искандера Двурогого ужас охватывает всех князей и правителей, а здесь происходило что-то непонятное. И тогда он решил действовать: « Александр спустился по реке с такой стремительностью, что прибыл к границам Мусикана раньше, чем Мусикан узнал, что Александр идет на него. Перепуганный, он поспешно вышел Александру навстречу с дарами, которые у индов ценятся больше всего: привел всех слонов; заявил, что отдает себя и свой народ во власть Александра; признал неправильность своего поведения; это был наилучший способ получить от Александра все, что было нужно» (Арриан). Сын Амона князя простил, осмотрел его главный город, полюбовался страной, а в завершение поездки велел укрепить крепость в городе и поставить в ней гарнизон – царя терзали смутные сомнения относительно дальнейшего хода развития событий.

А дальше ему снова захотелось повоевать – взяв мобильные войска и конницу, он прошелся по землям князя Оксикана, который, как и Мусикан, ушел в глубокое подполье и не подавал признаков жизни. Во время своего стремительного рейда Македонец с ходу взял два больших города и в одном из них захватил-таки злополучного князя, который на этот раз не сумел вовремя скрыться. « Остальные города в этой стране сдавались ему при его приближении: нигде не оказали сопротивления. Александр вселил в души всех индов рабский страх перед собой и перед своей счастливой судьбой» (Арриан). Еще бы! Слава бежала впереди Искандера Двурогого и становиться на пути Завоевателя не хотел никто. Но тут случился казус. Самба, которого Александр поставил сатрапом горных индов, узнав, что его злейший враг Мусикан пощажен Двурогим, испугался и бежал. Причем убежал не от Двурогого, а от своего врага Мусикана. Родственники беглеца еле-еле отвели от него беду: чтобы не пал на него гнев грозного царя, они не только сдали ему главный город и передали княжеские сокровища, но и выдали всех боевых слонов. А вот другой город, где народ подбили на восстание брахманы, он взял штурмом, а зачинщиков мятежа предал смерти – дабы другим неповадно было. Но урок, судя по всему, впрок не пошел.

Складывается такое впечатление, что некоторые представители местной элиты, которых царь оставлял у кормила власти, явно не понимали, чего он от них хочет. А хотел Александр в принципе немного – чтобы обеспечивали в своей сатрапии порядок, платили своевременно налоги и, конечно же, лояльности к верховной власти. Но некоторые подобное довольно гуманное отношение воспринимали как признак слабости, а не политической мудрости – и в этом была их самая страшная ошибка. Нам не известно, чем и о чем думал Мусикан, когда поднимал восстание, но источники конкретно указывают, что на это его подбили брахманы. Ну не зря сын Амона не любил это племя, да и Мусикану не зря не доверял до конца – хоть тот теперь и восстал, а в городской крепости македонский гарнизон сидит! Искандер Двурогий даже не соизволил выступить против мятежного сатрапа, а послал против него Пифона, зато сам решил провести карательную операцию в землях смутьяна. « Он послал на него сатрапа Пифона, сына Агенора, с достаточным войском, а сам пошел на города, подвластные Мусикану; одни из них он сровнял с землей, а жителей обратил в рабство; в других поставил гарнизоны и довершил возведение крепостей» (Арриан). И вновь гнев Двурогого обрушился на ни в чем не повинный народ, снова вдоль берегов рыскали македонские отряды, вылавливая беглецов, а дым от сожженных селений поднимался к небу. Мятежник предал доверие царя и кара должна быть суровой – царские воины вытаптывали и жгли поля, в огне рушились дома и дворцы, пламя охваченных пожарищами городов отражалось в водах реки, и казалось, что древний Инд течет кровью. Едва Македонец закончил карательные операции, как в лагерь прибыл Пифон и привел с собой связанного Мусикана а также заодно и брахманов– подстрекателей. С пленными Царь царей не церемонился и повелел вздернуть князя, вместе с его идейными вдохновителями. И только он это сделал, как сразу же явился правитель Паталы, и был он ласков и любезен. « Он отдавал во власть Александра всю свою землю, поручая ему и себя и все свое. Александр отослал его обратно в его владения, приказав приготовить все, что нужно, для приема войска» (Арриан).

Именно здесь царь окончательно разделил войска для возвращения в Вавилон: « Кратера же с полками Аттала, Мелегра и Антигена, с находившимися тут лучниками, «друзьями» и прочими македонцами, уже не годными для военной службы (они отправлялись в Македонию), он послал через землю арахотов и зарангов в Карманию и поручил ему вести слонов» (Арриан). То есть эти войска уходили более легким путем, минуя безжизненные пространства Гедросии, и хоть их путь был дольше, но гораздо безопаснее. А дальше опять неприятности – накануне прибытия в Паталу он узнал, что князь поднял свой народ и бежал из страны, все побросав: « Александр стал спускаться по реке еще быстрее, чем раньше. Прибыв в Паталы, он застал обезлюдевшую страну: не было ни городского, ни сельского населения. В погоню он послал самых быстроногих своих воинов; кое-кого из беглецов поймали, и он отправил их за остальными, поручив сказать им, чтобы они смело возвращались домой: они будут, как и раньше, жить в своем городе и обрабатывать свою землю; многие и вернулись» (Арриан). Дав поручение Гефестиону выстроить в Паталах крепость, Александр решил предпринять путешествие дальше на юг и выйти в открытый Океан.

Ветер трепал светлые волосы царя и брызгал в лицо океанской водой. Ударом меча сын Амона прикончил быка, и слуги потащили того к борту, чтобы опустить в Океан, где колебатель земли Посейдон примет их жертву. Совершив возлияние, Александр размахнулся и бросил золотой кубок далеко в волны – с богами надо быть щедрым. Стоявшие у борта жрецы кидали в воду золотые кратеры, вымаливая милость у владыки моря, а Македонец смотрел туда, где Океан сходился с линией горизонта. Он понимал, что достиг предела мира, что дальше уже некуда идти и его Великий поход завершен. Что теперь путь его лежит на запад, туда, откуда он когда-то пришел. Возможно, что он и вернется в Индию, но если это и произойдет, то произойдет не скоро, потому что дорога Искандера Двурогого теперь пролегает в другую сторону. Заметив, что жертвоприношение закончено и все ожидают его распоряжений, Александр велел развернуть корабль и возвращаться к берегу – ветер усиливался, свинцовые волны становились все больше и больше, а горизонт начал клубиться тучами, которые разрывались от блеска молний.

В этой главе речь пойдет об одной из самых страшных и трагических событий в жизни Александра – походе его армии через пустыню Гедросию. Историки до сих пор спорят о том, почему Завоеватель принял такое решение и, избрав столь тяжелый путь, угробил треть своей армии. Версии выдвигаются самые разнообразные, от более-менее правдоподобных до абсолютно фантастических, вроде того, что через пустыню царь пошел сознательно, чтобы наказать свое войско за мятеж на Гифасе. На мой взгляд, все было гораздо проще и банальнее – царя подвела его самоуверенность и вера в то, что удача от него никогда не отвернется. Что и говорить, когда тебе постоянно везет, к этому привыкаешь очень быстро и воспринимаешь как должное, но неожиданно оказывается, что Фортуна все-таки переменчива и, когда ты этого меньше всего ожидаешь, неожиданно отворачивает от тебя свое лицо. Постоянное везение в этот раз сыграло с Македонцем злую шутку – он был настолько уверен в себе, что, точно зная обо всех предстоящих трудностях, решил, что и в этот раз ему улыбнется удача. Вот оно, головокружение от успехов в чистом виде! О том, что дорога очень опасна, Царь царей знал прекрасно, и о том есть очень ценное свидетельство Арриана. « Александр пошел этой дорогой, хорошо зная, как она трудна (это говорит только один Неарх), только потому, что услышал, будто из тех, кто до него проходил здесь с войском, никто не уцелел, кроме Семирамиды, когда она бежала от индов. И у нее, по рассказам местных жителей, уцелело только 20 человек из всего войска, а у Кира, сына Камбиза, только 7, не считая его самого. Кир, говорили они, явился в эти места, чтобы вторгнуться в землю индов, но уже на этой пустынной и тяжелой дороге потерял значительную часть своего войска. Эти рассказы и внушили Александру желание состязаться с Семирамидой и Киром». Может, и действительно решил посостязаться с древними царями, а может, дело было в другом – если посмотреть на карту, то можно увидеть, что путь, который избрал Александр, значительно короче, чем тот, которым шел Кратер. Царь царей всегда любил стремительность в действиях, а потому мог и сократить путь – такое вполне было в его натуре. И был еще один момент, который можно с натяжкой назвать одной из причин: « чтобы доставить из мест близких все необходимое флоту, Александр и повернул сюда: так говорит Неарх» (Арриан). Действительно, Александр отправлял флот, который должен был пройти вдоль берега и прибыть в Персидский залив, к месту впадения Тигра и Евфрата. Командующему флотом Неарху царь обещал на берегу моря оставлять собранные припасы, другое дело – верил ли он сам в то, что говорил. Ведь ясно, что он прекрасно знал о том, что его ждет впереди, и должен был понимать, что и армию снабжать будет трудно, а уж о флоте и говорить нечего. Однако Арриан добавляет еще одну подробность: « Александр очень хотел пройти по всему побережью, осмотреть имеющиеся гавани и по пути заготовить, что можно, для флота: нарыть колодцев, устроить стоянки и места для торга. Побережье гедросов было, однако, совершенно пустынно». И вот тут наблюдается противоречие, и довольно существенное – с одной стороны, царь знает, что в этих местах из-за природных условий погибли целые армии. С другой – он ведет речь о каких-то стоянках для торга, но какой торг в этом богами проклятом месте? Что и кому продавать и что покупать он хотел в этих безжизненных землях? Создается такое впечатление, что сын Амона кому-то очень старается задурить голову всеми этими рассуждениями. И соответственно возникает вопрос – а кому? А скорее всего своей армии, потому что опасается повторения того, что была на берегах Гифаса. Ведь его солдаты тоже явно слышали, что эта местность собой представляет, и не для того они бунтовали в Индии, чтобы погибнуть потом в пустыне. Но царь как всегда рвется вперед, и готов идти куда угодно, лишь бы поскорее: он все это заварил, а вот расхлебывать пришлось уже другим – его солдатам.

Хронология событий примерно такова – в сентябре 325 г. до н. э. армия Искандера Двурогого навсегда покинула Индию и выступила на запад. План Александра пройти вдоль побережья рухнул сразу – чтобы обеспечить войско водой, ему приходилось все дальше и дальше отдаляться от моря. В пустынной местности не было никаких припасов, да и с водой были большие трудности – с каждым днем положение становилось все хуже. Посланные к побережью конные отряды докладывали неутешительные новости – побережье практически необитаемо, лишь несколько одичавших рыбаков живут в хижинах из рыбных ракушек и рыбьих хребтов, а воды у них практически нет, а которая есть, то на вкус довольно солоновата. И, кажется, здесь Македонец осознал свою главную ошибку – он мог бы пересечь Гедросию практически без затруднений, если бы взял с собой не всю армию, а какую-либо ее часть – скудных припасов, которые можно было добыть в пустыне, вполне бы хватило для довольно крупного отряда, но не для целого войска. Когда, по сообщению Арриана, царь привел свои отряды в местность, в которой хлеба было в изобилии – где оно находилось, сказать не берусь, то по его приказу загруженный этим хлебом караван отправили к побережью, где по его расчетам, должен был находиться флот. Все тюки Александр лично опечатал своей печатью, как будто предчувствуя, что его солдаты этим хлебом захотят поживиться, но не учел одного – голодный человек ничего не боится, а тем более какой-то печати, пусть даже и царской. « Когда солдаты расположились на стоянке уже совсем близко от моря, они, махнув рукой на царскую печать, принялись за этот хлеб: и сама охрана ела и с теми поделилась, кто вовсе изголодался. Голод настолько одолел их, что гибель, явно уже близкую, они вполне сознательно посчитали страшнее той, еще неизвестной и далекой беды, которая обрушится на них от царя. Александр понял, как тяжко пришлось его солдатам, и простил их» (Арриан). А что, собственно говоря, ему оставалось делать – вместо того, чтобы накормить голодную армию, он взял да и отправил все припасы на побережье, даже не зная, есть там флот или нет. Да и остальные его войска не поняли бы такой расправы – рассуждать перед озверевшими от голода людьми о своих стратегических планах было бы, по меньшей мере, глупо. А о том, что случилось на берегах Гифаса, царь теперь помнил всегда и подсознательно держал в уме. Поэтому в этих местах армия задержалась, ибо Александр принялся усиленно рыскать по окрестностям в поисках дополнительных источников продовольствия, а также обязал местных жителей свозить съестные припасы. Какую-то часть из собранного ему все-таки удалось отправить к морю, и после этого поход был продолжен.

Всего эта эпопея продлилась 60 дней, но эти дни стали настоящим адом для царской армии. « Большинство писавших об Александре говорят, что все страдания, которые перенесло его войско в Азии, нельзя и сравнивать с теми мучениями, которые они перенесли здесь. Жгучий зной и отсутствие воды погубили много людей и еще больше животных, которые падали, увязая в раскаленном песке; много умирало и от жажды. На дороге встречались целые холмы сыпучего песка, который нельзя было утоптать: в него проваливались, как в густую грязь или, вернее, как в рыхлый снег. Лошадям и мулам приходилось подниматься и опускаться, и они очень страдали вдобавок от этой неровной и неубитой дороги. Длинные переходы очень утомляли войско, но потребность в воде гнала и гнала вперед. Если, закончив за ночь переход, который надлежало проделать, они на заре подходили к воде, то страдания их были еще не так велики. Если же день уже склонялся к вечеру, они же после долгих часов пути не прошли еще положенного пространства, тогда от зноя и палящей жажды страдали они невыносимо» (Арриан). Для таких условий поход совершался с немыслимой быстротой, переходы старались совершать по ночам. Вьючных животных безжалостно резали на мясо, рассказывая начальству сказки, что лошади и мулы пали от усталости, благо в такой ситуации никто бы не стал докапываться до правды. Многих больных и обессиленных бросали на произвол судьбы – перевозить их было не на чем, потому что повозки были брошены из-за невозможности везти их по песку, а большинство животных были перерезаны: « в заботе о главной цели отдельными людьми по необходимости пренебрегали» (Арриан). Очень интересную позицию занял царь: « Александр знал, что делается, но считал, что в данных обстоятельствах лучше ему притвориться незнающим, чем дать разрешение на то, что ему известно». Тысячи людей засыпали прямо на ходу и падали в раскаленный песок, а проснувшись, были не в состоянии продолжать путь за войском, навеки оставаясь в этой проклятой земле.

А что же Царь царей, как он вел себя во время этого страшного похода? Да так и вел – по-царски. Что-что, а чувство собственного достоинства было развито у Македонца очень сильно, и, как я уже говорил, он никогда не требовал от своих людей того, чего не мог бы сделать сам. Вот и теперь он шел наравне со всеми, впереди своих солдат, личным примером ободряя упавших духом. Несколько легковооруженных пехотинцев, отправившись на поиски воды, нашли небольшую лужу и, собрав все, что можно, в шлем, принесли его Александру, который страдал от жажды так же, как и все остальные. И тогда сын Амона на глазах у всей армии, смотревшей на него в тревожном ожидании, вылил воду на песок. «Это придало всему войску столько сил, словно вода, вылитая Александром, оказалась питьем для всех»(Арриан). И снова он демонстрирует великолепное понимание человеческой натуры, очень тонко угадывает, а чего, собственно говоря, от него ждут? Хотя с другой стороны, возможно, это и не жест на публику, а проявление его истинной натуры, той, которая скрылась за роскошными восточными одеяниями, но проявилась в критический момент.