Чтение онлайн

Они осушили чашки. Сапог повеселел и подобрел. Он покрикивал на жен, чтобы ниже кланялись гостю, и заставлял петь игривые песни.

После ужина повел гостя в дом. Они поднимались по широкой лестнице, окрашенной желтой охрой. Старик не умолкал ни на минуту:

– Тут у меня экспедиция живет. Геологи. Камни собирают.

Большая комната во втором этаже была освещена лампой. На беленых стенах висели черные рамы с похвальными листами.

– Только от Советской власти пока нет листа, - с прискорбием напомнил хозяин.

Они прошли в маленькую комнату, приготовленную для гостя, и сели на диван. Коньяк разогрел Сапога и расположил к воспоминаниям.

– В глубокую старину, - заговорил он, - все двенадцать зайсанов ездили в Бийск подданство принимать. Тогда им чиновники бумагу выдали о том, что вся здешняя земля - наша собственность, зайсаны ею будут распоряжаться и никаких земельных налогов вносить в казну не обязаны. Но вскоре обман открылся. Взяли назад все бумаги и сказали: "Их надо заменить настоящими государственными актами". Но актов отцам нашим не дали, а землю объявили собственностью Кабинета. Все алтайские сеоки уполномочили меня хлопотать. Поехал я в Томск, прямо к губернатору, а его дома не оказалось. Я в тот же день в Петербург отправился. Губернатор там. Увидел меня и спрашивает: "Зачем приехал?" - "О земле хлопотать".
– "Нельзя тебе о земле хлопотать, я сам буду ходатайствовать". А на другой день опять увидел меня и говорит: "Самому царю тебя покажу, только ты ничего о земле не болтай". А дворец у царя большой, вот так же, как мой дом, на берегу реки стоит.

Николай Валентинович щелкнул массивным серебряным портсигаром с нильскими лилиями и длинноволосой русалкой на верхней крышке.

Сапог достал из-за голенища монгольскую трубку с серебряной шейкой и мундштуком из темно-зеленого нефрита.

– Долго мы шли по дворцу. Все комнаты и комнаты... Везде народ мелкий. А царь, я думал, крупного роста, как богатырь Сартакпай. Губернатор завел меня в комнату. За столом сидел рыженький мужичок. Глаза у него сонные, ровно он не спал давно. Спрашивает меня: "Ты откуда приехал?" - "Из Томской губернии", - говорю. "А что, в Томской губернии море есть?"

Сапог широко развел руками, в редких усах блеснула усмешка.

– Ну какой же он царь, если своего государства не знает? Царь по географии должен все государство знать, по карте должен знать, а он меня спрашивает. Губернатор рядом со мной стоял и сказал ему, что мы верноподданные, столько-то лет под русской рукой живем тихо, смирно. Царь больше и разговаривать не стал.

Трубка у Сапога была длинная, похожая на змею с приподнятой головой, но маленькая - вмещала всего одну щепотку. Выкурив, он снова наполнил ее.

– Жил я в Петербурге полгода, по всем улицам ходил, дома разные смотрел. И вздумал поговорить с военным ведомством. Захожу к ним: я, мол, скотовод, мне надо породистых жеребцов, чтобы на будущее время лошади для армии были. "Хорошее дело", - сказали мне начальники. Пропуска разные выдали. Я две недели ходил на бега и в манежи, лошадей все осматривал. Ну, опять обман вышел: жеребца мне не дали, сказали только: "Ты - хозяин некультурный, за чистокровными лошадьми ходить не умеешь, они у тебя подохнут, а мы будем жалеть их". Приехал я домой, взял справку о том, какой я есть скотовод, сколько у меня табунов, какие конюшни, заверил у крестьянского начальника и в губернском управлении - и опять в Петербург. "Ты зачем?" - спросили начальники. "А вот привез все доказательства". Посмотрели на мои бумаги и дали мне хороших жеребцов: чистокровных арабского, английского и двух орловских. С тех пор меня начали считать коннозаводчиком.

Говорухин встал и, скрипя хромовыми сапогами, прошел по комнате, пощелкивая пальцами рук, заложенных за спину. На его лбу собрались морщины, глаза утомленно смежались.

– Как бы мне, Николай Валентинович, опять с военным ведомством связь установить?
– спросил хозяин.

– Ладно, ладно, - пробормотал Говорухин, - ты лошадок хороших на выставку приготовь. А там дело пойдет.

Он открыл портфель и достал тот же номер журнала "Спутник земледельца".

– У меня есть!
– гордо сообщил Тыдыков, но журнал все-таки взял и, поставив перед собою, долго рассматривал свой портрет.

Каждая морщинка на его лице выражала довольство. Со страницы глядели такие же, как у него, глубоко спрятанные маленькие глазки.

– Когда ты, Николай Валентинович, успел меня снять?

Гость, не слушая хозяина, говорил задумчиво:

– А после выставки мы организуем коневодческое товарищество. Теперь любят такие названия - товарищества.

Хозяин рассказал, как он в девятисотом году открыл первый на Алтае маслодельный завод.

– Маслозавод ладно, а церковь зачем построил? Ты же шаманист?

– Хы!
– рассмеялся Сапог, мотая головой от удовольствия.
– Ты сам, Николай Валентинович, знаешь, зачем я на церковь деньги убил. Чтобы архиерей не привязывался. Дразнить собаку не хотел. Надо ему церковь - на, построил.

– А он не окрестил тебя?

– Нет. Я попам говорил: "Крестите бедных, - может, им ваш бог пришлет табуны".

– А камлаешь ты часто?

– Раза три-четыре в лето. Мне нельзя не камлать: я у всех на виду. Кама я не обижаю, он для народа - как пастух для баранов.

– Умнейший ты человек, Сапог Тыдыкович!

Они расстались далеко за полночь.

Под высоким лунным небом все еще гремели пьяные песни.

5

Николай Валентинович часто повертывался с боку на бок, то старательно укутывался с головой, будто спал под открытым небом, то порывисто сбрасывал тяжелое одеяло на ноги и, задыхаясь, открывал грудь. Но уснуть все-таки не мог. Рука устало тянулась к портсигару и спичкам. Удивительно спокойный лунный луч, несший мертвенно-бледный свет, подымал Говорухина с постели, настойчиво вел к окну с частыми переплетами тонких рам. На лужайке в сизом тумане кружились пирующие.

Говорухин открыл форточку. В комнату ворвался запах зрелых трав и сочных цветов.

– Да, да. Тут будет прекрасный ипподром!
– мечтательно шептал он, попыхивая толстой папиросой.
– Основные поставщики лучших лошадей для кавалерии и, главное, для горной артиллерии... Первый конный завод восточнее Урала...

Потом он мерно шагал из угла в угол.

– Это идеальный путь! Коневодческое товарищество: Тыдыков, Говорухин и еще три-четыре алтайца... А когда власть будет нашей, тогда введем акции...

Он снова подходил к окну и жадно дышал свежим воздухом.

– Мы создадим прекрасную породу лошадей, которые по выносливости превзойдут знаменитых орловцев и по резвости не уступят им. Лучшего материала в Сибири не найти. Чего стоят каким-то чудом сохранившиеся арабцы!..

Утро застало Говорухина разгуливающим по комнате. За окнами пощелкивали бичи, лаяли собаки, мычали коровы: пастухи зачем-то гнали во двор большое стадо. Неужели для того, чтобы выбрать под закол самых жирных? Неужели еще будут резать? И без того гости объелись мясом.