Чтение онлайн

– Я тоже видел, - сказал Чумар.
– Трамваи называются. Люди в них ездят.

Филипп Иванович продолжал объяснять своим слушателям устройство часов:

– Видите, я завожу пружину. Скоро раздастся звонок. Слушайте.

– Вот что люди придумали!
– восторгался Чумар, хотя для него тут не было ничего нового.
– Часы время меряют, как человек длину тропы. Они сказывают, когда солнце встает, когда день умирает...

Будильник задребезжал. Суртаев приподнял его и объяснил:

– Звонок зазвенел, когда эти стрелки поравнялись.

Аргачи дольше всех сидел перед часами и следил за движением стрелок...

На следующее утро, когда на первом общем собрании выбирали самоуправление, Суртаев с нарочитой важностью сказал, что надо послать человека в Агаш с письмом, которое полетит в город по проволоке, и сосредоточенно посмотрел в глаза хромому пастуху:

– Поручим это дело, товарищи, Аргачи. Он парень молодой и расторопный.

Тот почувствовал на себе и завистливые и недоверчивые взгляды. Слегка испуганными глазами посмотрел на знакомых. Все пошло не так, как говорил Сапог. Он велел на этом сборище мешать русскому говоруну: задавать побольше вопросов. Если другие начнут одергивать - это неплохо. Поднимется шум, и никто не будет слушать приезжего. Аргачи готовился к спору и припас злые слова. И вдруг такой оборот! Агитатор, говоря тихо и душевно, обратился к нему с просьбой:

– Езжай, друг, прямо по трактовой дороге. В который дом проволока ныряет, туда и заходи. Оттуда привезешь для всех нас маленькую посылку книги!
– Он неторопливо достал десяток заранее отсчитанных хрустящих рублевых бумажек и вместе с телеграммой и запиской подал парню: - Вот тебе деньги и письмо. Съезди, пожалуйста.
– Затем обратился к алтайцам, сидевшим вокруг очага:

– Вы ему доверяете?

– Пусть съездит: себя покажет.

Парень мельком взглянул на протянутые ему бумажки, но не взял их. На густо покрасневшем лице застыла напряженная улыбка. Не ошибся ли Суртаев? Наверно, он хотел дать деньги кому-нибудь другому? Аргачи - не купец, наезжавший к хозяину, не многотабунный бай, чтобы иметь целую горсть денег, а простой пастух, руки которого никогда не прикасались к таким бумажкам.

– Бери, друг, и торопись, народ будет ждать тебя.

Взяв наконец деньги, парень сунул их в кожаный мешочек с табаком и спрятал его за голенище. Все видели, как от волнения у него дрожали пальцы. Два чувства боролись в нем: радость, оттого что учитель доверил отвезти деньги и письмо, и еще не изжитая робость перед Сапогом, который может рассердиться за то, что он, Аргачи, ездил в село с поручением этого русского человека. Раздумывать было некогда. Все алтайцы смотрели на него, будто спрашивали: поедет или не поедет? Конечно, он поедет. Пусть глядят на него и завидуют.

Заседлывая беспокойно топтавшегося коня, Аргачи вполголоса говорил:

– Я полечу быстрее ласточки. И синий ветер-удалец не догонит меня. Никому другому не доверил начальник чудесного письма, которое полетит в город по проволоке, а только мне.

Прошло совсем немного времени, не больше, чем нужно для того, чтобы выпить две чашки чаю, а он уже ехал по тракту, вздымая облачко пыли. Слева задумчиво пела густоголосая проволока, а что - разобрать нельзя.

"Деньги дал!
– думал парень о Суртаеве.
– А кто скажет - сколько денег? Там незнакомые люди могут обмануть, возьмут себе больше".

Ему даже перед самим собой было неловко оттого, что он не знал названия денег и не мог сосчитать, сколько их.

"Буду учиться - узнаю, в какой бумажке сколько силы, на какую можно купить пять коров, а на какую - одного тощего барана... А что я скажу хозяину?"

В руках заскрипели ременные поводья, звякнули удила, и лошадь остановилась с запрокинутой головой.

"Рассердится Большой Человек, на глаза к себе не пустит. Русский начальник осенью уедет. А я куда подамся? Можно бы на промысел, - но кто даст ружье, порох, коня?"

Аргачи потянул за повод, и лошадь охотно повернула в сторону дома.

"Хозяин скажет, сколько у меня денег".

2

После ужина Суртаев расстелил в глубине аила белый войлок, положил в изголовье маленькую подушечку в серой наволочке, заботливо врученную Макридой Ивановной, и, сняв сапоги и гимнастерку, стал укладываться спать. Возле него устраивались на ночлег ученики. По другую сторону очага, на той половине, которая в обычных аилах считается женской, прикрывшись шубой, выпятив к огню сухую грудь с опаленными волосами, лежал Байрым. За его спиной торчали одинокие стебли немятой травы. Человек пять, которым не хватило места на мужской половине, дремали, сидя у порога.

Перед завтраком кто-то вспомнил, что один из братьев Токушевых ночевал по правую сторону очага.

– Где у нас баба? Чай варит?

Байрым, сжав кулаки, выскочил на залитую солнцем лужайку:

– Кто сказал "баба"? Модоры*, вонючие барсуки? Они, а?

[Модоры - один из сеоков (родов).]

– Они со времен дедов косоротые!
– задиристо крикнул Сенюш.

В тон ему ответили:

– А у Мундусов глаза тупые... Думали, что барана кладут в котел, а очутилась старая жаба.

– Мундусы, Мундусы - тысяча дураков.

– Модор - как бодливая корова, как собака, попусту лающая, как лягающаяся старая кляча...

Модоры вскочили, засучивая рукава. Против них встали стеной Мундусы, готовые к защите.

Суртаев с Чумаром в это время развешивали плакаты в большом аиле. Услышав шум, они выбежали на лужайку и с двух сторон врезались в толпу.

– Тихо!
– кричал Чумар.
– Садитесь на землю.

– Успокойтесь, товарищи, - требовал Суртаев.
– Успокойтесь.

– Нельзя драться, - подхватил Борлай, помогая разнимать людей.

Байрыму стало стыдно, что шум вспыхнул из-за него, и он, отходя в сторонку, потянул за собой Курбаева.

Когда Мундусы, косо посматривая на людей другого рода и сторонясь их, уселись на землю, Камзаев ворчливо заметил:

– Глупые дразнилки вспомнили. А не подумали, откуда они взялись? Это баи натравливали нас друг на друга.

– Правильно говорит Чумар, - сказал Суртаев; пройдя на середину, начал разъяснять: - Там, на месте кочевий, у вас еще были сеоки, деления на кости, на различные роды. А здесь нет ни Модоров, ни Мундусов. Здесь все братья. Все - люди. И у всех - одно дело, одна дорога...

Аргачи вернулся из поездки, подпоясанный новенькой синей опояской. Расседлав коня, он, прихрамывая больше, чем всегда, боком подвинулся к кружку и сел за спиной Суртаева.

Заметив его, Филипп Иванович оборвал беседу и, повернувшись, строго спросил:

– Ты зачем ездил к Сапогу?

– Я не ездил... Я письмо возил... Вот это мне дали там.

Парень покраснел и подал посылку, завернутую в бумагу.

Суртаев сказал:

– Посылку привез - спасибо. Молодец.
– А потом погрозил пальцем: Впредь уговоримся так: больше ты врать не будешь. Я знаю, ты был у бая.