Чтение онлайн

Повернулся на спину и залился приглушенным мелким хохотом. Над его юртой висело небо, усыпанное серебряными полтинниками.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Едет из Агаша Борлай Токушев, счастливый человек. Едет и песни поет:

В жарком небе солнышко играет,

В моей груди большая радость живет.

Эту радость пробудил Федор Копосов, первый русский друг, секретарь аймачного комитета партии. Он достал из железного ящика маленькую книжечку, приклеил к ней карточку Борлая, поставил печать, а потом встал и пожал ему руку так горячо, как не пожимал никто и никогда.

"Будь верным сыном партии", - сказал он.

Теперь эта книжечка лежит в кармане гимнастерки, и сердце чувствует ее. Теперь Борлай Токушев действительно человек нового племени, рассыпанного по всей земле, самого молодого племени и сильного, как жизнь, как солнце. Наконец-то Борлай заменил на земле своего старшего брата Адара!

Филипп Суртаев где-то кочует с красной юртой-передвижкой. Надо найти его. Найти сегодня. И рассказать обо всем. Открыть перед ним маленькую книжечку: "Вот погляди!"

А если там окажется брат Байрым? Он может усмехнуться и спросить: "Ты человек нового времени, - а в мешке у тебя что лежит?.. Ну-ка, скажи прямо... Кермежеки спрятаны?"

Борлай почувствовал, что краснеет. Он расстегнул ворот гимнастерки...

Прошел год с тех пор, как он, отправляясь в путь через снежные хребты, перестал брать с собой на перевал камень или ветку - подарок хребтовому, с прошлой осени никто не охранял вход в его аил, и все знают: ни одного несчастья не случилось.

"Правду говорил Суртаев во время курсов, что никаких духов нет - ни злых, ни добрых. Все идет само собою. Земля кругом идет, вода кругом идет с земли на воздух, все движется".

Борлай вслух упрекнул себя:

– Люди думают, что я совсем выбросил кермежеков, а они в мешке спрятаны. Байрым своих давно сжег, а я оставил. Не посмел, что ли?

В первое время Борлай забыл про черных идолов, сорванных со стен и сунутых в мешок. Вспомнил только зимой, и ему стало стыдно перед самим собой. Чем дольше кермежеки лежали в мешке, тем тяжелее было думать о них. Не раз порывался при всем народе сжечь их на костре, но при этом всегда спрашивал себя:

"Что скажу, если услышу: "Почему раньше не спалил?" А сказать надо прямо, - решил он, - в тот день смелости не хватило".

К своему аилу он подъехал, когда мужчины и женщины, обгоняя друг друга, двинулись к загонам, где каждое утро и вечер алтайки доили коров. Он поспешил присоединиться к ним. Впереди шла белокурая девушка, приезжавшая в Верхнюю Каракольскую долину с Филиппом Ивановичем, когда ликвидировали лжетоварищество. Она несла блестящую палку, которой обмеряла коров.

– Надо жить на одном месте, - говорила она, - дворы построить. Коровы окажутся в тепле, и вы круглый год будете с молоком.

– Как на одном месте жить?
– испуганно спросила Муйна Байрымова.

Алтайки враз заговорили:

– Грязи на стойбище будет много.

– Коровы всю траву вытопчут и с голоду подохнут.

Борлай подошел к Филиппу Ивановичу, помогавшему обмерять коров.

Тот бросил работу и, повернувшись к нему, спросил с горячей взволнованностью:

– Получил кандидатскую карточку?

– Вот здесь она!
– Борлай приложил ладонь к сердцу.

– Поздравляю, дружок, от всей души!
– Суртаев пожал ему руку.

– Скоро Байрым поедет за кандидатской карточкой. И Сенюш поедет.

– У вас будет своя партячейка. Растете! Рад за вас.

Весь вечер Борлай ходил за Суртаевым, беседы в юрте-передвижке почти не слышал - она прошла мимо его внимания.

Несколько раз поймав на себе вопросительный взгляд Токушева, Филипп Иванович догадался: "О чем-то серьезном поговорить хочет", - и поздно вечером, выходя из юрты, позвал его с собой.

Они молча пошли по лугу, блестевшему от обильной росы. Первым заговорил Борлай:

– Человек записался в партию, кандидатскую карточку получил, а сам обманул... Что ему будет?

– Смотря по тому, какой обман... Ты, дружок, расскажи мне все - тебе будет легче.

– Сказал, что кермежеков выбросил, а сам их в мешок спрятал... В прошлом году...

Внимательно выслушав алтайца, Суртаев спросил:

– У тебя были нарывы на теле?

Токушев, ожидавший обвинения, растерянно посмотрел на кочевого агитатора и кивнул головой.

– Помнишь, что они заживают не сразу? Так же и тут. Ты говоришь, что давно не веришь ни в богов, ни в духов. Нарыв прошел, тебе уже не больно, а раны прошлого еще не зарубцевались.

– Нет, мне больно. Добрый человек не обманывает, - сказал Борлай. Сейчас я знаю: старое надо сразу отсекать.

...Ночью Борлай нарубил дров. На рассвете запалил такой костер, что кудреватый дым взвился выше леса. Вскоре собрались к нему встревоженные соседи, а он долго не мог поднять полуприкрытых глаз ни на брата, ни на людей. Лицо его было каменным, только широкие ноздри шевелились. У ног его лежали кермежеки.

Суртаев говорил:

– Человек идет по густому пихтачу. Ночь. Темнота. Седые мхи, что висят, как бороды, на деревьях, падают ему на голову, на плечи, цепкий хмель хватает за ноги и долго волочится за ним. Человек выходит в долину. Солнце. Идет он все быстрее. Ему кажется: никто не узнает, что он ночью шел по лесу, а на голове его все еще лежат хлопья серого мха, и за ногами волочится хмель...

Он повернулся к виновнику раннего сборища:

– Таков Борлай. Он вышел из темной тайги, отряхивает с себя пыль прошлого. Он делает это с чистым сердцем.

– Верно, верно, - едва слышно подтвердил старший Токушев.

Он схватил липких идолов, поднял их высоко над головой и крикнул громко:

– Смотрите все!.. Никаких духов, никаких Эрликов!..

И кинул кермежеков в огонь.

Раздвигая людей плечами, к костру пробрался Байрым. На простертых руках его, как на блюде, лежали новенькие кермежеки. Он был очень смущен. Лицо его горело. Было ясно, что он знал о новых караульщиках, хотя жена смастерила их тайком и над дверями схоронила от посторонних глаз.

– Баба сделала, а мне не сказала... Сейчас нашел, - бормотал он, не умея скрыть замешательства, и бросил идолов в костер.
– Последние. Даю слово, больше Муйна не будет делать.

2

Редко бывало у Карамчи такое радостное лицо, как в тот миг, когда она шумно влетела в аил. Муж бросил на нее недоуменный взгляд и снова повернулся к Суртаеву, прислушиваясь к каждому слову.

– В одиночку, сам знаешь, у вас ничего не выйдет - не под силу, а вместе, товариществом, вы можете большую полосу вспахать... Плуг вам дадим... Человека найдем, который научит...