Чтение онлайн

3

Щетинистое, давно не бритое лицо начальника милиции было туго подвязано белым платком. У него третий день болели зубы. Но он ввиду важности дела протокол дознания писал сам. Перья были острые, втыкались в лохматую бумагу, а чернила - густые и тягучие. Буквы выходили корявые. Начальник часто менял перья, швырял испробованные под стол, вытирал пальцы о розовую пропускную бумагу и крякал, когда боль в зубах становилась невыносимой.

– Знаю, как больные зубы покою не дают. Но вы, товарищ начальник, не выдергивайте их, а поезжайте в город, там заплатки положат, - говорил Сапог, стоя у стола.
– Золотые могут сделать.

– Жаль рвать два зуба сразу, - сказал начальник, не подымая глаз от бумаги.
– А золотые - дорого.

– У всех больших начальников зубы золотые, - продолжал Сапог.
– Золото здесь достать нетрудно. Алтай, говорят, золотое дно...

– Не мешайте!
– прикрикнул начальник, но Сапог не унимался. Только говорил он теперь о другом:

– Вы, товарищ начальник, непременно укажите во всех бумагах, что преступника к вам доставил я, и перепишите всех свидетелей.

Он показал на своих работников и пастухов, которые сидели на полу:

– При них он сознался.

Начальник поднял на него круглый глаз, что-то хотел спросить, но громче прежнего крякнул.

– Зубы заболят, - замают человека. Надо лечить ехать, - навязчиво советовал Сапог, а потом, наклонившись к начальнику, зашептал: - Из-за ревности Анытпас стрелял. Говорят, Токушев к жене его начал ездить - ну, у парня терпенье порвалось.
– Уходя, он обнадежил начальника: - Золото я для вас поспрашиваю у алтайцев.

Но начальник рассвирепел:

– В тюрьму захотел?

– Болезнь ваша сердце мое тревожит, - сказал Сапог, прижимая руки к груди.

В коридоре он увидел пастуха - его вели в камеру - и набросился на него:

– Что ты наделал, дурак? Сам себя решил. Разве можно из-за ревности людей стрелять, да еще таких активистов, как Байрым Токушев!

4

В угловой палате с высоким потолком и двумя окнами лежал Байрым. Лицо его вытянулось, щеки ввалились. Дышал тяжело. Иногда на жестком лице его появлялась легкая улыбка благодарности за все заботы о нем. Он медленно вел взгляд по беленым стенам, по потолку; ему даже казалось, что это не потолок, а чистое зимнее небо. Трогал байковое одеяло, шуршащую простыню, что была белее пушистого снега.

На соседней койке лежал русский, коногон. У него раздавило ногу молотилкой. Они посматривали друг на друга, выражая глазами сочувствие.

Байрым долго припоминал русские слова и наконец заговорил:

– Я спит, однако?

– Нет. Почему так подумал?
– спросил сосед улыбаясь.

– Такой дом не видел... Я не был такой дом, - сказал Байрым и снова обвел палату удивленным взглядом.

Сиделка, просунув голову в дверь, сообщила:

– К тебе, алтай, отец приехал.

Байрым недоуменно повел глазами, не успел сказать, что Токуш слишком стар и не может один в зимнее время перевалить через хребет, как на пороге появился шустрый старик в белом халате, с узкими лисьими глазами, сивой бородой, с льстивой улыбкой на губах.

Он широким шагом двинулся к больному.

– Сильно болезнь мучит тебя, добрый человек? У меня сердце болит о своих людях, вот приехал навестить тебя. У какого зверя могла подняться рука на такого умного человека, как ты, младший брат мой?

Байрым замахал рукой и отвернулся, брезгливо зажмурившись.

Дежурная сестра напомнила, что ему нельзя двигаться.

– К перевыборам выздоравливай. Я пришлю тебе много баранины, масла, меду, - растягивая слова, продолжал Сапог.
– Молока пришлю.

Байрым неожиданно сел. В Сапога полетели одеяло, подушка.

– Подавись, собака! Подавись! Пусть семьдесят семь громов упадут на тебя! Пусть клыки твои выкрошатся!

Дежурная сестра вытолкала Сапога в коридор и бросилась укладывать больного.

В ту ночь Байрым лежал с повышенной температурой, что-то бормотал и часто скрипел зубами.

5

Из больницы Сапог проехал в аймачный исполком. Занятия уже кончились. Но он застал там председателя, Чета Техтиекова, молодого алтайца с черной копной волос над широким лбом.

– Я по важному делу, - начал Тыдыков и слегка поклонился.
– Прошу выслушать.

Техтиеков был новым в аймаке человеком, Сапога в лицо не знал и, любезно предложив ему стул, приготовился выслушать его просьбу.

Учтя это доброе предзнаменование, Тыдыков сел к столу, закинул ногу на ногу и заговорил таким тоном, что казалось, пришел предостеречь от большой ошибки:

– Слышал я, что скоро новые Советы будем выбирать?

– Да, приближаются перевыборы.

– А кого в наш, в Каракольский Совет посадите председателем?

– Кого народ выберет, - сказал Техтиеков и насторожился.
– Много у нас хороших людей, партийцев и беспартийных, батраков, бедняков, середняков.

– Ты мне скажи как алтаец алтайцу.

– Да я и сам не знаю.

– А весь народ будет выбирать?

– Все. Кроме лишенных права голоса.

– Вот это мне не понятно. Зачем людей голоса лишать, когда они Советскую власть любят? Могут помочь...

– Таких баев и кулаков на свете нет, которые бы любили диктатуру пролетариата.

– Я про себя говорю. Царскую власть я ненавидел. Советская власть для меня родная, хорошая: народ грамоте учит, больницы открывает. Я тоже встал на новый путь, организовал коневодческое товарищество.

Техтиеков, теряя терпение, спросил фамилию. Сапог назвался.

– А-а, вон кто! Слышал, слышал. И по документам знаю.
– Техтиеков встал и сказал четко, строго: - Лишен голоса правильно - как бай, как эксплуататор. И разговаривать больше не о чем.

– А как мне голос вернуть?

– Никак.

– Я жаловаться буду. В Новосибирск поеду, в Москву.

– Жалобы на лишение голоса надо подавать в сельскую избирательную комиссию.

– Там сидит парнишка - Аргачи. У меня в пастухах жил, табуны пасти не умел, а теперь его народом управлять посадили.