Чтение онлайн

Датини был олигархом и не был типичным бизнесменом конца XIV века, но его карьера служит прекрасной иллюстрацией того, что торговля и обмен продолжали существовать. Ему удавалось вести дела в самых неблагоприятных обстоятельствах, даже когда миланский герцог рыскал по Тоскане в 1402 году, подмяв под себя все крупные города, кроме Флоренции. Средиземноморские купцы всегда умели извлекать выгоду как из войны, так и из мира. Однако произошло одно очень значительное изменение. В начале XIV века три великих флорентийских банка - Барди, Перуцци и Аччайуоли - установили тесные связи с королями Неаполя, рыцарями Родоса и правителями в глубине Европы, которые слишком сильно зависели от предоставляемых ими кредитов; но банки рухнули накануне Черной смерти, когда стало очевидно, что они накопили слишком много токсичных долгов (в частности, займы английскому королю). Пришедшие им на смену международные банки старались не допустить чрезмерного расширения и вели более скромную деятельность; так было и с банком Медичи, несмотря на политическую власть и известность контролирующей его семьи.5 Большая осторожность обеспечивала стабильную прибыль. Амбиции тоже были скромнее: каталонцы отправляли меньше галер во Фландрию и Англию, а Марсель, некогда важный торговый центр, померк в своем значении. Так возникли новые структуры, связанные с новыми ментальными установками.6 Городская жизнь стимулировалась не только растущей специализацией, отраженной в развитии ремесленных гильдий, но и миграцией в города деревенских жителей, чьи деревни перестали функционировать из-за нехватки рабочей силы. В Египте запустение почвы привело к пренебрежению ирригационными работами, которые поддерживали экологическую стабильность дельты Нила. Дельта обнищала, а заработная плата упала, в то время как на европейских берегах она, как правило, росла в ответ на ограниченное наличие рабочей силы7.7 Однако население городов росло, во многих случаях восстановившись до предчумного уровня к 1400 году, и это побуждало генуэзцев, венецианцев и каталонцев продолжать осваивать житницы Средиземного и Черного морей.

Даже если приход чумы стимулировал чувство, что христианам необходимо покаяться в своих грехах, эти грехи явно не включали в себя борьбу друг с другом: Венеция и Генуя вцепились друг другу в глотки в 1350-55 годах, а затем в 1378-81 годах (Кьоджийская война). В обоих случаях причиной конфликта были разногласия по поводу выхода к Черному морю из Эгейского. Во время первого конфликта венецианцы заключили союз с королем Арагона, который соперничал с генуэзцами за контроль над Сардинией. Венецианцы отправили свой флот в западное Средиземноморье, одержав победу над генуэзцами у Альгеро на севере Сардинии в 1353 году, а каталонцы отправили флот до Босфора, потеряв в бою одного из своих адмиралов. Однако война не принесла выгоды ни одной из сторон: Венеция была вынуждена смириться с потерей герцогства Далмация, переданного Венгрии через 350 лет, а Генуя погрузилась в гражданскую войну - город оказался под властью миланских лордов Висконти, которые решили, что ресурсы генуэзцев исчерпаны, и заключили мир с такой же истощенной Венецией в 1355 году.8

Когда в 1378 году вновь разразилась война, внимание в первую очередь было приковано к небольшому острову Тенедос, господство над которым, как считалось, гарантировало контроль над маршрутом через Дарданеллы. За пару лет до этого византийский узурпатор подарил остров генуэзцам в обмен на их помощь, но Венеция заручилась обещаниями одного из его соперников, что сможет взять остров под свой контроль.9 Готовность Генуи и Венеции воевать тем более удивительна, что Черная смерть сильно сократила доступную рабочую силу, и венецианцам пришлось набирать большое количество гребцов из Далмации. Были и другие серьезные проблемы. В промежутке между этими войнами венецианцы столкнулись с восстанием на Крите в 1363 году, в котором были замешаны не только местные греки, но и некоторые венецианские дворяне, например, члены великого и древнего рода Градениго.10 Это восстание поставило под сомнение венецианскую сеть снабжения, поскольку Крит эксплуатировался - или, как показали эти события, чрезмерно эксплуатировался - для производства зерна, вина, масла и овощей, что компенсировало отсутствие достаточно обширной внутренней территории в северо-восточной Италии. Во время двух войн Венеция подвергалась серьезному риску в другом, еще более опасном случае, когда Генуя и Венеция столкнулись в Адриатике, куда генуэзские флоты редко осмеливались заходить. В 1378-80 годах Венеция оказалась в опасной ситуации, когда король Венгрии контролировал восточный фланг Адриатики. Венеция постоянно сталкивалась с проблемой, что ее имперские амбиции в восточном Средиземноморье могут быть гарантированы только в том случае, если в ближайших к Венеции морях будет господствовать республика.

Когда генуэзцам удалось призвать на помощь короля Венгрии и близкого соседа Венеции, каррарского владыку Падуи, Венеция оказалась в окружении. В 1379 году генуэзцы сожгли деревни, расположенные вдоль венецианского Лидо, а союзные войска взяли штурмом город Кьоджа, расположенный в южной части Венецианской лагуны. Союзники хвастались, что не успокоятся, пока не запрягут четырех бронзовых коней, стоявших над портиком базилики Святого Марка. Городу грозила самая большая опасность с тех пор, как Каролинги осадили лагуны в начале IX века. Венеции удалось выстоять в осаде; в конце концов, генуэзцы почувствовали себя в осаде, так как их провизия истощилась. К июню 1380 года генуэзцы поняли, что их положение неустойчиво, и заключили мир. Важной особенностью этого конфликта стало то, что венецианцы широко использовали порох, применяя пушки, установленные на носу их кораблей. Генуэзский командующий Пьетро Дориа погиб, когда пушечное ядро попало в башню, которая рухнула на него сверху.11

Историки Венеции хотели бы классифицировать Кьоджийскую войну как венецианскую победу, но прибытие генуэзцев на песчаную отмель Лидо стало огромным унижением. Венеция потеряла Тенедос, не смогла вернуть Далмацию, вынуждена была признать права генуэзцев на Кипр (а значит, и роль генуэзцев в торговле сахаром) и даже передать австрийскому герцогу свой зависимый от материка Тревизо, потеряв тем самым зерновые земли на северо-востоке Италии - тень Габсбургов будет падать на часть северо-восточной Италии вплоть до конца Первой мировой войны.12 Как в войне 1350 года, так и в войне 1378 года Венеция потеряла больше, чем приобрела, - и в территории, и в репутации. Но какими бы серьезными ни были эти конфликты, они были драматическими перерывами в достаточно мирных отношениях, поскольку корабли двух городов торговали бок о бок в Эгейском море, через Константинополь и далее в зерновые земли Крыма. После 1381 года оба города старались не вступать в конфликт, тщательно определяя сферы торговли и коммерческие интересы: Венеция оставалась главным центром левантийской торговли, отправляя свои галеры в Александрию и Бейрут в поисках пряностей; генуэзцы делали больший упор на сыпучие товары, перевозимые на круглых судах - квасцы, зерно и сухофрукты - и искали их в Малой Азии, Греции и на Черном море; "смородина" получила свое название от Коринфа, а независимое греческое государство Трапезунд на южном берегу Черного моря было непревзойденным источником лесных орехов. Амбициозные торговые предприятия, которые в 1300 году отправили генуэзских и венецианских путешественников глубоко в Персию и даже в Китай, больше не преследовались; купцы решили сосредоточиться на восстановлении жизненно важных морских связей.13

Одним из элементов стабильности было эффективное венецианское судостроение - крупнейшая отрасль в городе и, возможно, самая хорошо организованная во всем Средиземноморье. Арсенал, стоявший рядом с большой канатной мастерской, известной как Тана, был уже хорошо налажен в начале XIV века, когда Данте услышал в его темных глубинах отголоски самого Ада.

Как и в Арсенале венецианцев

Зимой вскипает цепкая смола.

Чтобы снова обмазать их непрочные сосуды,

Ибо парус им не по силам, а вместо него

Один делает свое судно новым, а другой заново укупоривает.

Ребра, по которым прошло множество путешествий;

Один бьет молотком по носу, другой - по корме,

Этот делает весла, а тот скручивает шнуры,

Другой чинит грот и мизень...14

Существовал Старый Арсенал, вмещавший двенадцать галер, и Новый Арсенал в три раза больше. К концу XIV века сложилась эффективная система производства под руководством адмирала: Арсенал мог выпускать около трех больших торговых галер в год, что может показаться не так уж много, если не учитывать, что размеры галер значительно увеличились, поскольку с 1340-х годов плавания в Левант и Фландрию стали более регулярными. Эти большие галеры представляли собой триремы с латинской обшивкой, на которые можно было погрузить до 150 тонн груза, но при этом они несли очень большие команды, состоявшие, возможно, из 200 матросов. Грузить товары на эти корабли могли только венецианские граждане, которые ходили конвоем, часто в сопровождении меньших вооруженных галер, по маршрутам, тщательно утвержденным Сенатом; чтобы получить гражданство, требовалось двадцать пять лет, и, как мы уже видели, в наиболее прибыльных плаваниях, связанных с перевозкой шелка и пряностей, преобладали инвестиции венецианских дворян. Для перевозки более скромных товаров венецианцы использовали круглые торговые коги с квадратными парусами, которые строились на частных верфях и имели меньше ограничений по дизайну. Самый большой ког, известный с XV века, имел длину почти тридцать метров и весил 720 тонн.15 Мастерство кораблестроения сопровождалось мастерством навигации, а Венеция соперничала с Генуей и Майоркой в качестве крупного центра картографии. Таким образом, у венецианских моряков было достаточно точной информации о берегах Средиземного моря. Более того, с расширением использования компасов стало возможным более уверенно ориентироваться и продлить сезон плавания на большую часть года.16

II

Одним из видов бизнеса, которым занимались моряки, была перевозка паломников в Святую землю. Потеря последних христианских форпостов в Палестине не положила конец паломничеству; короли Арагона соперничали с другими, чтобы получить неопределенные права на защиту христианских святынь в Святой земле, а мамлюкские султаны знали, что они могут разыграть карту Святой земли при заключении политических и торговых соглашений с западными правителями. Паломничество требовало и должно было требовать физических усилий. Феликс Фабри, монах-доминиканец, отправившийся из Германии в Святую землю в 1480 году, оставил яркий рассказ о запахах, дискомфорте и убожестве на борту корабля: мясо, кишащее личинками, непитьевая вода, повсюду паразиты. Обратное плавание из Александрии в несезонное время подверглось воздействию ветров и волн, которые терзали предыдущих паломников, таких как ибн Джубайр. Однако он узнал, что спать лучше всего под навесом, на жестких тюках со специями.17 Но, по крайней мере для ученого меньшинства, паломничество приобретало новую форму. В 1358 году Петрарка получил приглашение от своего друга Джованни Манделли отправиться вместе с ним к Гробу Господню. Решив, что оставаться в пути неизмеримо безопаснее, он подарил Манделли небольшую книгу, в которой описал маршрут через Средиземное море. Он отметил все места, которые посетил Улисс; указал на храм Юноны Лацинии в Кротоне, на крайнем юге Италии; отметил, что в Киликии Помпей разгромил пиратов; сделал небольшую паузу, чтобы рассмотреть место распятия Христа ("ты не предпринял бы столь трудного труда ни по какой другой причине, кроме как чтобы увидеть своими глазами... то, что ты уже видел умом"); но в конце концов он оставил Манделли стоять не в Иерусалиме, а в Александрии, и не среди мешков с пряностями, а у гробницы Александра и урны Помпея.18 Культурный туризм по местам классической античности только начинался. Сохранилось более сорока рукописей "Маршрута" Петрарки, что свидетельствует о его популярности, прежде всего в Неаполе XV века, ведь Манделли был осыпан информацией о классических достопримечательностях вдоль побережья Южной Италии, и именно это (а не интерес к святым местам) привлекало читателей.

Классический туризм Петрарки воплотился в реальность в 1420-х годах благодаря купцу из Анконы, который был очарован видом классических памятников, сначала в своем родном городе, а затем и по всему Средиземноморью. У Кириака из Анконы были и политические мотивы: он стал известен османскому султану, который не подозревал, что одной из целей Кириака был сбор информации, которая могла бы быть использована в крестовом походе против турок. Но он испытывал неподдельный восторг от физических останков классического прошлого, отправившись в Дельфы, где, к изумлению жителей сильно заросшего участка, провел шесть дней в 1436 году, восторгаясь тем, что он ошибочно считал главным храмом, театром и стадионом, копируя надписи и рисуя планы.19 Хотя большинство тех, кто интересовался классическим прошлым, так и остались сидеть в своих креслах, как Петрарка, карьера Кириака свидетельствует о том, что привлекательность средиземноморских путешествий перестала быть исключительно религиозной или коммерческой.

Очень немногие из тех, кто путешествовал, "становились туземцами", погружаясь в религию и обычаи народов, живших на противоположном берегу. Это необыкновенный Ансельмо Турмеда, майоркинский монах, который узнал об учении ислама в Болонье, отправился в Северную Африку, где принял ислам и стал известным мусульманским ученым начала XV века под именем 'Абдаллах ат-Тарджуман; его могила до сих пор стоит в Тунисе. Столетие спустя ученый и дипломат аль-Хасан ибн Мухаммад аль-Ваззан, или Лев Африканский, родом из Гранадана, был захвачен христианскими пиратами, доставлен в Рим, стал протеже Папы Льва X и написал географию Африки: здесь мы имеем человека, который также мог донести до западной аудитории физические реалии исламского мира далеко за пределами Средиземноморья, и который переходил от ислама к христианству и обратно к исламу.20

III

Судьбы королей Арагона и многочисленных королевств, находившихся под их властью, служат прекрасным источником информации о судьбах всего Средиземноморья в конце XIV и XV веков. Каталонское влияние распространялось по всему Средиземноморью, вплоть до рынков Александрии и Родоса, а в конце века король Арагона был доминирующей фигурой как на Пиренейском полуострове, так и в широкой европейской политике. Мартин Младший, сын и наследник короля Мартина Арагонского, женился на наследнице Сицилии после того, как она была похищена и отправлена в Испанию, что дало ему достаточный повод для вторжения на остров в 1392 году; в XV веке островом управляли наместники, отчитывавшиеся перед островными парламентами, а отдельная линия все более неэффективных арагонских королей Сицилии исчезла. Мир, очевидно, был хорош для сицилийцев, но он также был хорош для тех, кто хотел покупать их зерно. Каталонские дворяне начали приобретать обширные поместья на Сицилии и селиться там.21 Последним достижением Мартина Младшего, перед тем как он скончался от малярии на Сардинии, стало восстановление каталонско-арагонского контроля над значительными территориями этого острова, после чего каталонское культурное влияние стало преобладать, например, в искусстве.22