Чтение онлайн

Ибрагим отпустил Сулеймана и, затаив дыхание, стал следить за танцующей перед ними женщиной.

— Во имя Аллаха, я не встречал женщины красивее ее, — сказал он, жадно провожая Хатидже взглядом.

Ибрагим ласкал мундштук губами; каждое ее движение завораживало его. Он покосился на Сулеймана, но тут же обернулся к красавице.

Сулейман с изумлением следил за другом, заметив растущую выпуклость у него под кафтаном.

— Ее глаза завораживают, — прошептал Ибрагим, опуская руку и гладя свое растущее достоинство. — В них глубина, которую я до сих пор видел только в твоих глазах, мой любимый Сулейман.

Сулейман лукаво подмигнул Хатидже, когда та, кружась, проплыла мимо. Она хихикнула и, словно поддразнивая, провела рукой по выпуклости на шароварах Ибрагима. Затем она выплыла из беседки.

— У меня дыхание остановилось, господин, — еле слышно прошептал Ибрагим.

Он продолжал ласкать себя сквозь шелк кафтана, а затем, обернувшись, попытался вызвать такое же возбуждение у друга. Он явно удивился, не найдя отклика у Сулеймана.

— Она тебя не возбудила? Во имя Аллаха, она красивее и изящнее самого красивого и величественного тополя!

— Это моя сестра, Хатидже.

Ибрагим смущенно убрал руку.

— Прости меня, господин. Я не знал…

Сулейман отпил вина, а затем снова засунул в рот мундштук кальяна и расслабленно откинулся на подушки. Выпуская дым изо рта и ноздрей, он наконец прошептал:

— Хатидже в самом деле очень красива. Она также выразила желание узнать тебя так же хорошо, как знаю тебя я. Когда ты вернешься с победой, Ибрагим, она будет твоей, а ты будешь… нашим, — добавил он, печально улыбаясь.

Ибрагим смотрел туда, где скрылась сестра Сулеймана.

— Хатидже… — произнес он наконец, как будто до сих пор видел перед глазами вихрь ее танца. Затем он обернулся к Сулейману и прильнул губами к его губам. — Спасибо, господин. Остров Родос в самом деле скоро окажется под нашей мантией. Ничто не помешает мне получить приз, который ты так великодушно предложил, — ее прикосновение будет означать для меня столько же, сколько и возможность служить тебе, став великим визирем.

Оба откровенно, с любовью, улыбались друг другу. Затем, снова затянувшись, они расхохотались. Их смех эхом отражался от стен беседки и на тропинках дворцового парка.

Сулейман лежал среди роскошных подушек на своем диване; его обнаженное тело сплелось с телом Хюррем. Она крепко спала, прижавшись к нему. Он слушал ее тихое дыхание, любуясь изгибами ее плеч и груди. Тихонько коснулся пальцем соска и, проведя линию вниз, пощекотал ей пупок. Подавшись вперед, он поцеловал Хюррем в плечо и поднялся с дивана.

Не одеваясь, он вышел в свой личный двор, чтобы посмотреть на тюльпаны и послушать, как журчит вода в фонтанах. Наконец он сел на край фонтана спиной к воде. Нежась на утреннем солнце, он краем глаза заметил движение на верхней галерее.

Валиде-султан сначала посмотрела сквозь перила, а затем легко спустилась к сыну по деревянной лестнице.

Сулейман, не обращая на нее внимания, продолжал нежиться на солнце, которое проникало сквозь густую листву больших буков, растущих во дворе.

— Доброе утро, матушка, — сказал он, заметив, как близко она подсела к нему на край фонтана.

— Сулейман, неужели ты до сих пор не простил меня?

Он поднес ее руку к губам:

— Что ты, мама… для этого мы с тобой слишком хорошо друг друга знаем.

Положив руку ему на плечо, валиде-султан сказала:

— Да, ты прав.

Хотя Сулейман и не поворачивался к ней, он знал, что мать ласкает взглядом его нагое тело, которое он и не подумал прикрыть. Он лениво нежился на солнце, и его смуглая кожа лоснилась в утренних ласковых лучах.

— Ты достиг зрелости, и я вижу, что ты явно превзошел мужской статью своего отца. Наверное, ты пошел не в своего отца, а в моего.

— Не сомневаюсь, твой отец жил гораздо привольнее, чем я. Он, крымский хан, был свободен, как ветер, дувший ему в спину, и скакал куда хотел по обширным степям.

— Да, свобода у него была. Зато ты, сын мой, несешь свободу народам Европы и Азии.

Сулейман сел у ног Хафсы и закрыл глаза. Она провела руками по его гладкому плечу и замурлыкала его любимую песню. Не открывая глаз, он глубоко вздохнул, вспоминая беззаботное детство, когда ничто не имело для него значения, кроме материнской любви.

— Вчера я получил известия от Ибрагима, — негромко произнес он спустя какое-то время.

Хафса делано удивилась и спросила:

— Как его дела? Удается ли ему побеждать пиратов и тех, кто называет себя иоаннитами?

— Он неплохо справляется; остров Родос осажден нашим превосходящим противника флотом. Многие пираты пытались бежать, но их галеонам не сравниться с нашими. Их либо уничтожили в бою, либо захватили в плен.

— Значит, Ибрагим пока оправдывает оказанное ему доверие?

— Матушка, у меня еще ни разу не было повода усомниться в нем. Ибрагим верен мне во времена войны и мира и многое сделает для упрочения власти Алой мантии.

Сулейман поднялся с земли и сел рядом с валиде-султан. Она положила руку ему на бедро и погладила шрам — память о диком кабане в Эдирне.

— Твоя рана неплохо затянулась.

— Да, — ответил он, накрывая ее руку своей, чтобы мать перестала гладить его по внутренней стороне бедра.

— Ты тяготишься моей… материнской нежностью, Сулейман?

Сулейман снова закрыл глаза и выпустил ее руку. Хафса провела пальцами по шраму, а затем взъерошила растущие выше волосы; когда же драгоценные камни на ее кольцах коснулись его детородного органа, он снова оттолкнул ее руку.

— Не надо, мама! Было время, когда я ничего так не желал, как твоей ласки или твоих сладких поцелуев, но то время прошло. Твои заигрывания с самого детства смущают меня и не дают понять, чего же я хочу на самом деле.

— Да, тебе больше по душе грубые ласки мужлана-грека… Хотя сейчас всеми твоими помыслами владеет та, кто спит на твоем диване! — гневно вскричала валиде-султан.

Сдержавшись, Сулейман мягко провел большим пальцем по губам Хафсы.

— Мама, я всегда буду любить тебя, но, как ты сама верно подметила, мою любовь способна насытить только Хасеки Хюррем. Не потому ли ты сама преподнесла ее мне в подарок?

Смягчившись, Хафса тихо сказала:

— Да, Сулейман, но ее власть распространилась дальше подушек твоего ложа — что я вовсе не имела в виду.