Чтение онлайн

Сулейман просиял и нежно обнял мать.

— Она в самом деле обладает властью, с которой приходится считаться, но подозреваю, всем своим уловкам она научилась у тебя.

Хафса улыбнулась в ответ:

— Да, мы с ней в самом деле проводили много дней и вечеров за серьезными разговорами.

— Значит, как я и подозревал, мои ласки и наслаждение ее женственностью в самом деле дополняют мою любовь к тебе.

Хафса снова просветлела и взъерошила черные кудри сына. Она с затаенной радостью смотрела, как он встает и уходит, возвращается в свои покои, к женщине, спящей на его диване. С радостью любовалась она его крепкой спиной и мужественными ягодицами. Она смотрела Сулейману вслед, пока тот не скрылся из виду.

— Люби его хорошенько, моя сладкая Хюррем, — негромко произнесла Хафса. — Люби его ради нас обеих… Знаю, ты на это способна.

Ярко-голубое небо и ослепительные лучи солнца проникали сквозь густую сеть нависших ветвей. Хюррем, которая нежилась в траве под огромными деревьями, радовалась пятнистому узору, утопая в полном блаженстве. Она окликнула Сулеймана, который, посадив Михримах на закорки, бегал за Мехметом вокруг душистого куста, отчего мальчик радостно вопил. По другую сторону поляны, среди тюльпанов и хризантем, бродила Хатидже и что-то негромко напевала.

Услышав зов Хюррем, Сулейман подбежал, стремительно снял со спины дочку и упал рядом с любимой на траву. С улыбкой он погладил живот Хюррем.

— Милая, скоро у нас будет еще один прекрасный сын — или, может быть, еще одна дочка, чья красота воссияет так же ярко, как твоя.

— Кем бы оно ни было, дитя нашей страсти достойно любви и обожания.

Хатидже подошла к ним с огромным букетом в руках и села рядом.

— Тебя словно околдовали, сестрица, — заметил Сулейман. Хатидже и правда словно расцвела.

— Почему бы и нет? Если Ибрагим вернется через несколько дней, у меня тоже появится повод для радости, как и у всей империи.

Они молча сидели на солнце, а Мехмет продолжал с диким криком носиться вокруг них. Потом он погнался за павлином, который посмел беспокоить их своими воплями.

— Господин мой, что будет с теми, кого мы победили на Родосе? — спросила Хюррем, помолчав. — Рыцари-иоанниты обладают властью, которая даже в поражении сослужит им хорошую службу.

— Рыцарям и их наемникам дали двенадцать дней на то, чтобы покинуть остров, если они не желают становиться подданными Османской империи.

— А простые люди, рыбаки, пастухи?

— Они вольны уехать в любое время в течение трех последующих лет. Если хотят продолжать жить на Родосе по истечении трехлетнего срока, они должны принять наши обычаи и нашу веру.

— Это очень почетно, господин, — восхищенно заметила Хюррем. — Но не думаешь ли ты, что рыцари могут когда-либо в будущем воспользоваться своей властью и снова посеять недоверие и мятежи там, где они осядут?

— Возможно, так и будет, любимая. Возможно, настанет время, когда я пожалею, что не приказал перебить их всех. Но, как ты всегда мне говоришь, я не могу судить людей по тому, что они могут или не могут сделать в будущем.

Хюррем улыбнулась и прижалась к любимому. Когда он гладил ее по голове, она ощутила в нем растущее желание. Хюррем радовалась при мысли о том, что родит своему господину еще одного ребенка, но вместе с тем не могла дождаться того времени, когда снова разделит с ним радости любви.

Через неделю Хюррем родила султану второго сына.

Сулейман ласкал младенца, пока тот сосал ее грудь.

— Маленький Абдулла вырастет, и с ним будут считаться. Наверное, когда настанет срок, я назначу его наместником Австрии, а может, даже Америки. Посмотри на излом его бровей! По-моему, из него выйдет могучий воин и умный государственный муж.

Хюррем нежно погладила Сулеймана по щеке. Он в ответ поцеловал ее запястье и, наклонившись, поцеловал новорожденного. Затем переключил свое внимание на вторую грудь Хюррем и припал к ней губами. Нежно лизнув пухлый сосок, он попробовал на вкус ее молоко. Повернулся к младенцу и прошептал:

— Мальчик мой, от такого знатного угощения ты вырастешь сильным и мужественным. Соси хорошо, ибо в жизни тебе понадобятся все твои силы.

Сулейман снова поднял голову и прильнул к губам Хюррем в страстном поцелуе.

— Любимая, ты доводишь меня до исступления! Я прикончу всех и вся, кто посмеет помешать нашей страсти.

Хюррем улыбнулась и ответила на его поцелуй, слизнув с его губ собственное молоко.

— Дай мне еще несколько дней отдохнуть, любимый, а потом мы снова отведаем мускуса и шербета…

Ворота приветствий были почти закончены. Леса убрали, и Давуд осторожно балансировал на приставной лестнице, протягивая свинцовые тросы между коваными металлическими пластинами второй башни. Чтобы успеть вовремя закончить шпиль, он работал всю ночь. Ворота должны быть открыты завтра утром, к победоносному возвращению Ибрагима-паши. От усталости у него темнело в глазах и немели пальцы, но он почти ничего не чувствовал. Перед его глазами стояли металлические пластины, которые он прибивал на место. Работал он быстро и ловко. Наконец все было кончено, и он горделиво погладил дело рук своих.

Некоторое время он молча балансировал наверху. Затем, закрыв глаза, прижался к башне щекой.

— Молодец, мой ичоглан, — послышался голос из тьмы внизу.

Давуд очнулся от раздумий и посмотрел вниз, где блеснул свет. Несколько белых евнухов высоко поднимали факелы, а между ними стоял сам султан. Давуд вздрогнул, но инстинктивно склонил голову в знак почтения. Как можно быстрее он спустился с башни и спрыгнул на землю. Он поклонился султану во второй раз, а затем распростерся на гравии.

Он осмелился поднять голову и увидел протянутую руку султана. Смущенно принял ее и прижался к ней губами. Все его тело содрогнулось от его крепкой хватки — чести, оказанной лишь немногим. Султан помог Давуду подняться на ноги. Давуд тут же снова опустил голову, не смея смотреть на султана, но Сулейман пальцем приподнял его подбородок. Их взгляды встретились.

Давуд заглянул в бездонные глаза Сулеймана. Они долго молча смотрели друг на друга. Пальцы султана оставались на его подбородке; Давуд ощущал их тепло.

— Дело рук твоих наполнило нас радостью, молодой Давуд. Мы внимательно наблюдали за постройкой новых ворот.

Давуд густо покраснел. Заметив это, Сулейман расхохотался. Похлопал молодого ичоглана по плечу и повернулся к воротам.

— Можешь говорить, приятель. Я следил за твоими трудами; у меня дух захватывало по мере того, как они росли.

— Спасибо, господин, — с трудом выговорил наконец Давуд.

Они подошли к воротам, оглядели мастерски выполненную каменную кладку, красоту швов. Давуд, осмелев, протянул руку к нише и спросил: