Чтение онлайн

Свекровь выслушала Элишеву спокойно и только спросила: «Сколько?»

Женщина покачала головой: «Не знаю, госпожа Судакова. Год, два года…»

— Не увижу, как Исаака к Торе вызывают, — Лея поджала губы. «На все воля Бога. Смотри, — велела она невестке, — никому не проговорись».

Иногда, при особенно сильных болях, Лея пила настойку опиума, но чаще отказывалась. «Папа бы тоже ничего не сделал, — подумала сейчас Элишева. «Только бы она не мучилась». Лея остановилась на крыльце и строго сказала: «Что ты сидишь, в небо смотришь? Пошли, готовить надо». Женщина встала. Потянувшись, — Элишева была ниже, она положила руку на плечо свекрови: «Вы не волнуйтесь, госпожа Судакова, я с вами буду». Свекровь посмотрела на нее все еще красивыми, в сетке морщин глазами. Лея внезапно хмыкнула: «Ты, в общем, неплохая женщина, хозяйка аккуратная…, А что характер у тебя, как у матери твоей — с этим ничего не сделаешь. Не ездила бы ты туда, — Леяуказала на юг, — одна. Нескромно же, да и кочевники эти…»

— Я там у всех детей принимала, они меня уважают, — усмехнулась Элишева, и они зашли в дом.

Деревья поднимались вверх. Моше, прикоснувшись к зеленеющей ветви, погладив листья, сказал сыну: «Эти этроги мы пока оставили, перед Новым Годом начнем их снимать. А вот эти, — он указал на деревянные ящики, сложенные у крепкого сарая, — послезавтра уже в Яффо поедут, а оттуда в Европу».

Пахло жаркой, нагретой землей, и еще чем-то — горьким, волнующим. Участок, обнесенный каменный стеной, был пуст. Местные рабочие отдыхали по пятницам, и Моше приходил на рассвете — поливать деревья.

Исаак почесал рыжие волосы: «Дядя Теодор написал, что они сейчас воевать будут, с Наполеоном. В Польшу уже этроги не отправишь».

— Это почему еще? — рассмеялся отец. «Война войной, а праздники никто не отменял. Как Суккот пройдет, в Цфат поеду, виноград надо будет собирать». Он убрал ведра, опустил деревянную крышку на колодце. Моше, вдруг, грустно сказал: «Жалко, что ты раввином хочешь стать. Надо же все это, — Моше обвел рукой участок, — передать кому-то. Артель-то ладно, найду человека вместо себя. Землю бросать не хочется, больно мало ее у нас, у евреев».

Исаак присел. Пересыпая легкую землю ладонями, мальчик улыбнулся: «Одно другому не мешает, папа. Ты же раввинам платишь, чтобы они вино проверяли, и этроги — тоже. Не волнуйся, я смогу и землей заниматься, и в ешиве преподавать». Исаак отряхнул крепкие руки и стал помогать отцу, заносить ящики в сарай.

Они закрыли ворота, и пошли по дороге к городским стенам.

— Вот увидишь, папа, — заметил Исаак, — сюда все больше и больше евреев будет ехать. Здесь наша земля.

Моше остановился и обернулся. Долина уходила вдаль, на запад, туда, где над холмами сияло послеполуденное солнце. Он стоял, вдыхая запах земли и вспоминал, как два года назад они с женой принесли маленькую на участок. Циона бегала вдоль деревьев, смеясь, Элишева догоняла ее. Моше сидел, прислонившись к теплой стене сарая, и все повторял: «Словно во сне мы видели, как Господь возвращает изгнанников Сиона. В ту пору уста наши переполнял смех».

— Те, кто сеял в слезах, будут жать в радости, — услышал он сзади голос сына. Моше положил руку на плечо Исаака: «Именно так. Нам, конечно, нелегко будет, — он обвел рукой долину, — но ничего, мы справимся. Пошли, — Моше взглянул на свой простой хронометр, — мне с людьми надо расплатиться, перед Шабатом, а тебе в ешиву пора вернуться»

Исаак посмотрел вслед широкой спине отца и твердо сказал себе: «Прав папа, землю бросать нельзя. Наше вино и в Польшу возят, и в Германию, и даже в Америку. Конечно, немного мы делаем, всего тысячу бутылок в год, но будет больше. Папа пусть не волнуется. Как я женюсь, так пусть он строительством только занимается, а виноградник и этроги я на себя возьму».

Мальчик зашел во двор ешивы. На мгновение, замедлив шаг, он полюбовался изящными, каменными арками — здания ремонтировали два года назад, бывший особняк его деда теперь был присоединен к старому дому. Исаак гордо подумал: «Это папина артель работала».

Он еще успел погладить какого-то кота, что лежал, разнежившись, на солнышке. Вымыв руки, мальчик побежал в учебный зал. В пятницу их отпускали рано, из-за Шабата. Исаак еще хотел успеть разобраться в одном сложном месте из Талмуда.

Тетя Ханеле писала нечасто, несколько раз в год, однако она ему очень помогала. Исаак как-то раз спросил у деда, почему тетя Ханеле не может преподавать в ешиве. «Она гораздо лучше разбирается в Талмуде, чем многие мужчины, — недоуменно заметил Исаак. Дед только вздохнул и отчего-то покраснел: «Она и в детстве, милый, очень способной была. Может быть, когда-нибудь, потом…»

Исааку тоже говорили, что он способный. Устроившись за столом, потянув к себе тяжелый, большой том, он вспомнил слова бабушки Леи: «Прадед твой, мой отец, был последний мистик, из тех, что на Святой Земле жили. Сейчас таких и нет больше. А дед Ханеле был другом Баал Шем Това».

Исаак погрыз карандаш. Читая, он стал одновременно делать пометки в своей потрепанной тетрадке. Вокруг стоял гул мальчишеских голосов. Исаак, погрузившись в книгу, улыбнулся: «Скоро Новый Год. Все вместе будем праздновать, с дедушкой Аароном, с моими, — он смешливо покрутил рыжей головой, — тетями. Потом сукку поставим, во дворе, Циона нам ее украсить поможет…».

Он читал и видел перед собой крупные звезды, что сияли сквозь крышу сукки. Они с отцом и дедом всегда ночевали в ней — дед рассказывал ему о Венеции и Марокко, отец — о Европе. Исаак засыпал, сладко, так, как спят только в детстве. Ему снилась долина вокруг Иерусалима, цветущая, усаженная деревьями, снились еврейские дома за стенами города и дети, что бегали по его улицам.

Аарон и Шломо прочли молитву после еды. Малка, вместе с девочками, вышла в сад. Было уже темно, на столе, покрытом кружевной скатертью, горели свечи. Бергер, в открытую дверь, увидел, как она усаживается на скамейку под гранатовым деревом. Девчонки устроились вокруг, из сада пахло свежестью, жара спала. Он вздохнул: «Нельзя же так страдать. Я, как смотрю на нее, сразу краснею. Рав Горовиц, наверное, заметил…».

Он перевел взгляд на Аарона — тот усмехался в седоватую, ухоженную бороду. Рав Горовиц откинулся на спинку своего кресла: «Расскажу тебе кое-что. Как умерла жена моя, я думал, больше никогда никого не встречу, девочек бы вырастить…, А по-другому получилось. Не знал я, что в старости так бывает. Но не вышло ничего. А ты, Шломо, молодой человек, бояться-то не надо».

Бергер зарделся: «Рав Горовиц, я все время об этом думаю. Только ведь, — он повел рукой в сторону сада, — как госпожа Горовиц к такому отнесется…»

— Ты спроси, — посоветовал ему Аарон. «Не сейчас, конечно, как-нибудь потом. Сам знаешь, девчонкам ты по душе…»

— У них отец есть, — Бергер опустил темноволосую голову. «Разве я смогу…»

— Сможешь, — уверенно сказал рав Горовиц. «С ним тоже, словом перемолвься. Он хороший человек, рав Судаков, он поймет. Иди, — он потянулся и потрепал Бергера по плечу, — посиди с ними».

Шломо робко вышел в сад. Аарон, услышав радостные голоса внучек: «Господин Бергер, идите к нам!», улыбнулся: «У них с Малкой все хорошо будет. Краснеет она, как на него смотрит».

Он увидел перед собой жемчужную, нежную кожу, серые, дымные, большие глаза. Ханеле писала нечасто, писала, что дочка растет и радует ее, что она учится. Аарон, перечитывая изящные строки, только вздыхал, вспоминая ее голос: «Я люблю другого человека».

— Так тому и быть, — сказал он себе сейчас. Поднявшись, рав Горовиц пошел в сад, к семье.

В скромной, уютной комнате было прохладно, открытое окно выходило прямо на кусты жасмина. Они с Леей всегда отдыхали в Шабат, после обеда, перед тем, как надо было идти в ешиву, на третью трапезу. На простом, деревянном табурете стоял кувшин с домашним лимонадом, и тарелка с печеньем. Лея приняла от мужа стакан и велела: «Читай, Авраам».