Чтение онлайн

Бергер шел домой и понимал, что улыбается. Он открыл дверь. Остановившись на пороге, оглядев гостиную, — маленькую, обставленную собственноручно сделанной мебелью, — Шломо пробормотал себе под нос: «Домик перестроить надо. Девочек много, не след тесниться. Может быть, еще дети появятся, — он почувствовал, что краснеет и вздохнул: «А если откажет госпожа Горовиц?»

— Когда откажет, — разозлился на себя Бергер, — тогда и будешь решать, что дальше делать.

Он подошел к распахнутым ставням. Ночное небо было чистым, ясным, сверкала луна. Он, присев на подоконник, закурив трубку, стал думать о ее темных, ласковых глазах.

У Стены было пусто. Степан прижался лбом к теплым камням: «Здесь я Исаака Судакова и встретил. Господи, сколько лет прошло, а до сих пор помню, как он меня приютил. И Лею я тогда увидел. Ничего, если не станет меня, о ней позаботятся. Моше взрослый уже. И о девочках тоже».

Он поморщился — боль в спине стала сильнее. Раньше Степан не обращал на нее внимания, думая, что перетрудился на стройке, но сейчас боль стала постоянной, назойливой. Только рядом с Леей ему становилось легче. Он повернулся, чтобы идти домой: «За могилой Евы рав Горовиц ухаживать будет, можно не беспокоиться. За надгробием отца Корвино францисканцы присматривают. Хорошо».

Дома было тихо, все уже улеглись спать, жена сидела на скамейке в саду. Лея взяла его руку и прижалась к ней щекой. «Вязала, — смешливо сказала женщина, — а потом темно стало. Ночь такая красивая, что уходить не хочется». Он присел рядом и поцеловал ее в щеку: «Господин Бергер со мной говорил».

— Вот и славно, — отозвалась Лея. Они замолчали, глядя на величественное, звездное небо над Иерусалимом.

Малка, напевая что-то, накрыла стол к завтраку. Отец вставал еще до рассвета, окунался в микву, шел на молитву, и ел уже в ешиве, перед утренним уроком. Девочкам она разрешала поспать подольше. «Саре десять уже, — вздохнула женщина, — лет через шесть, и сватать начнут. Потом и всех остальных. Расходов столько будет — семь свадеб. Ничего, девочки обеспечены, не голодаем, благодарение Богу. Хоть бы папа дожил до того, как они замуж выйдут».

Она заварила чай и вздрогнула — в парадную дверь постучали. Малка оправила платок. Выйдя в переднюю, женщина застыла на пороге. Он стоял, глядя на нее — высокий, с робкими, темными глазами. Малка смутилась: «Господин Бергер…, Чем я обязана…»

— Он капоту надел, — поняла Малка. «Он обычно в ней только на шабат ходит».

— Госпожа Горовиц, — он откашлялся, — госпожа Горовиц…, Простите, что я так, без предупреждения. Мне с вами поговорить надо…

— Чай, — спохватилась Малка. «Свежий, господин Бергер. Девочки еще спят, не спустились к завтраку…, Вы в сад проходите, я дверь открытой оставлю».

Они сидели на резной скамейке. Бергер, пробормотав благословение, отпив чаю из серебряного стакана, собравшись с силами, посмотрел на нее: «Госпожа Горовиц…, Я с вашим отцом говорил, и к свату я тоже схожу, прямо сегодня…, Вы только скажите мне, по душе ли я вам? Я знаю, я человек небогатый, мастерская у меня есть, дом…, Но я ведь не раввин, и способностей у меня мало…, Может, вы и не захотите… — он опустил голову.

Малка молчала, перебирая тонкими пальцами подол светлого, скромного платья. От нее пахло свежим хлебом. Бергер увидел на виске, под платком, немного темных, мягких волос. В маленьком ухе покачивалась серебряная сережка.

Птица присела на ветку гранатового дерева. Жаворонок разглядел их, — внимательно, склонив голову, — и что-то запел.

— У меня девочки, господин Бергер, — наконец, шепнула Малка и зачем-то добавила: «Много. Семеро. Я вас старше, замужем была…, Есть же девушки, молодые…»

— Все это совершенно неважно, госпожа Горовиц, — неожиданно решительно ответил ей Шломо. «Это у нас девочки, если вы согласитесь…, Я знаю, что их семеро. Еще тогда посчитал, пять лет назад, как я вам дверь открыл, помните?». Он улыбнулся: «С тех пор я о вас и думаю, госпожа Горовиц. И буду думать всегда, до самой моей смерти. О вас, и о дочках наших».

Птица все пела. Малка, сложив руки, покосившись на него, только опустила длинные, черные ресницы. «Я ведь краснею, — поняла она. «Как это будет…, Хотя Элишева мне говорила, объясняла…, Все будет хорошо, — внезапно рассердилась женщина. «Он ведь по душе тебе, давно уже».

— Да, — наконец, сказала Малка. «Я…я буду очень рада, господин Бергер».

— Спасибо вам, — еще успел шепнуть Шломо. Они услышали голос Сары: «Мамочка, господин Бергер! Мы уже умылись. Идите завтракать, мы за вами поухаживаем!»

Шломо посмотрел на Малку и увидел, что она улыбается. Он и сам улыбнулся. Поднявшись со скамейки, подождав, пока женщина встанет, Шломо ответил: «С удовольствием, Сара».

— Даже за руку ее нельзя взять, — Бергер с тоской глядел на белое запястье, едва видное из-под глухого рукава платья. «Сегодня же к свату схожу. Надо хупу ставить, на следующей неделе, хватит уже тянуть. Как я счастлив, я и не знал, что так бывает…»

— Я тоже, — одними губами сказала Малка. Когда они уже сидели за столом, старшая дочь лукаво спросила: «Господин Бергер, а почему вы так рано в гости пришли? До завтрака еще».

Он подмигнул девочкам: «Потому, что сватался к вашей маме». Малка ахнула, и девочки наперебой закричали: «Мама! Мамочка! Что ты сказала?»

— Сказала, что я согласна, — кивнула женщина. Сара прижалась рыжей головой к плечу матери: «Наконец-то!»

Элишева оправила вуаль на голове у Малки и присела рядом с ней: «Помнишь, что я тебе утром говорила, в микве? Не бойся ничего».

Малка только кивнула. Элишева забрала ее из дома на рассвете. В микве, проследив за окунанием, подождав, пока Малка оденется, женщина взяла ее за руку: «Что ты мне рассказывала, так помни, это все из-за того было, что рав Судаков болел. Сама знаешь. Не стесняйся, пожалуйста. Мудрецы нам не велели глаза закрывать. Смотри, — Элишева задорно рассмеялась, — трогай…»

Малка исподтишка взглянула на нее: «Она смелая…, Как мать ее, мне папа рассказывал. Ничего не боится, на юг ездит, в пустыню, одна, на коне…, А я?». Женщина вздрогнула и помотала головой, отгоняя видение. Черное, искаженное, нечеловеческое лицо опять нависло над ней.

Малка подняла голову: «А ты?»

Элишева сладко потянулась. Она была в простой, холщовой, по щиколотку юбке, в такой же блузе, из-под светлого платка чуть выбивались темные локоны. Женщина довольно ответила: «Конечно, дорогая моя. Я тебе больше скажу, — она наклонилась и что-то шепнула Малке на ухо.

— Нескромно, — заалела женщина.

Элишева хмыкнула: «Это тебе говорю просто, чтобы знала ты. Рамбам, благословенной памяти, писал, что между мужем и женой ничего нескромного быть не может». Элишева рассмеялась: «Я те же книги читаю, что и Моше, наслышана о таких вещах». Она обняла Малку: «Шломо твой на тебя насмотреться не может, все хорошо будет. Пошли, — велела она, — одеваться надо, к хупе, скоро женщины придут».

Малка выглянула во двор — там уже собирались люди, вечерело. Она увидела бархатный балдахин: «Тогда…, все так богато было…, Он триста человек пригласил, кормил их, все семь дней…, А я сидела наверху и плакала, от боли, от страха…, Он мне запретил пойти домой, увидеть папу, Батшеву…, И потом все время было больно, и больше ничего».