Чтение онлайн

Трубецкой тяжело вздохнул и признал: «Здесь, ваше превосходительство. Позвать?»

— Прячется, значит, — усмехнулся Федор. «Зовите. Я ненадолго, вас не задержу».

Они с сыном, сидели на каких-то бревнах. Федор, отпив из своей оловянной фляги, передал ее сыну. Он, вдруг, весело, спросил: «Водку-то пить приучился, за три недели, а, Петька?»

Рыжая голова поникла и Петя покраснел: «Вы простите меня, батюшка, но я не мог, не мог…»

— Да все понятно, — Федор положил свою большую руку на его плечо. «Но как только додумался — мать говорит, что письма от тебя получает. В Петербурге, что ли, оставил их?»

— Да, — Петя искоса посмотрел на отца и отпил немножко водки. «Не кричит вроде, — облегченно подумал юноша. «Мы с Никитой Муравьевым, по три десятка их написали, — признался Петя, — его камердинер посылает. Там до Рождества хватит, а то и больше».

— Умники, — пробурчал Федор и забрал у сына водку. «Хватит. К Рождеству мы дома окажемся, Петька».

Сын молчал. Потом, оглянувшись, юноша незаметно пожал ему руку: «Отступаем, батюшка. Как же это — Смоленск оставить?»

Федор поднял голову и посмотрел на яркое, летнее небо. Над крепостной стеной вились ласточки. Французы уже не стреляли, было тихо, только с востока, со старой смоленской дороги, был слышен скрип колес и ругань офицеров.

— Бывало, — тяжело сказал Федор, — и Москву оставляли, Петька. Предок наш, что с князем Пожарским в ополчении сражался — думаешь, ему легко было видеть, как всякие самозванцы да поляки по площади Красной разгуливают? Однако тогда выстояли, и сейчас придется. Иного пути у нас нет». Федор расстегнул испачканный каменной пылью мундир. Достав икону, отец протянул ее сыну: «Пусть с тобой будет. Иди, воюй, знаю — не посрамишь ты чести рода нашего».

Петя благоговейно принял образ. Перекрестившись, юноша вдруг, на единое мгновение, прижался щекой к широкому, крепкому плечу отца.

— А вы, батюшка? — тихо спросил Петя.

— Мне еще все подрывать надо, — Федор поднялся. Чуть наклонившись, — Петька был лишь немного ниже, — отец поцеловал его в теплые, рыжие волосы над высоким лбом. «Матери напишу, что ты в тылу, — хохотнул Федор, — пусть не волнуется».

Петя, уходя, оглянулся. Отец стоял — высокий, мощный, словно крепостная башня, с непокрытой, рыжей головой. Юноша понял: «Седина уже у него». За поясом у отца он заметил эфес сабли — сапфиры сверкали чистой лазурью. Петя вспомнил, как отец, давно еще, в Петербурге, показывал ему саблю: «Это руны, видишь? Так варяги писали, в древние времена. «Меч Сигмундра, сына Алфа, из рода Эйрика. И да поможет нам Бог».

— Поможет, — уверенно сказал Петя, пряча икону. У Богородицы были твердые, зеленые глаза. Юноша хмыкнул: «Батюшка говорил — наш предок, тот, что с князем Пожарским воевал, потом в Италию уехал, архитектором там был, в Венеции. Так икона туда и попала. А потом сюда, в Россию, вернулась. Батюшка сказал — в Смутное Время ее написали, или незадолго до этого. Редкий был мастер, конечно».

Никита Муравьев ждал его у Молоховской башни, уже в седле. Петя вскочил на своего рыжего жеребца: «Поехали. Нам еще до Соловьевской переправы надо добраться, а мы, — он оглянулся на двор кремля, — в арьергарде». Отца уже не было видно. Петя горько попросил: «Господи, убереги его, пожалуйста».

Федор, пройдясь по флешам, пересчитал оставшиеся орудия, — их было меньше пяти десятков. Он велел подбежавшему адъютанту: «Посылайте в тыл. Пусть там, что хотят, то и делают, но ядра у нас должны быть — генерал Багратион контратаку готовит».

— С тех пор я его и не видел, — вздохнул Федор. «Раевский, на военном совете, отвел меня в сторону и сказал, что Петр у него в корпусе, и служит отменно. А корпус, — он еще раз посмотрел на зеленеющий травой курган, — батарею обороняет».

Багратион спешился рядом с ним и жестко сказал: «Стреляйте из чего хотите, генерал, но войска наши, — он показал рукой на равнину, — поддержите. Жюно мы в лес оттеснили, — Багратион выругался, — однако они вернутся».

Федор достал свою короткую подзорную трубу. Оглядев позиции французов, он отозвался: «Уже возвращаются, ваше превосходительство. Будем стрелять, пока есть чем, а потом артиллеристы пехотинцами станут».

Пушки загремели. Федор, вернувшись к своим солдатам, хмуро крикнул: «Стоим до последнего ядра, а потом стреляем из ружей, бьем штыками, да хоть… — он выматерился. Кто-то из артиллеристов, задорно ответил: «Этим и будем их бить, ваше превосходительство!»

— Хоть посмеялись, — Федор сам встал к пушке. На равнине уже шла рукопашная. Он, прищурившись, смотрел, как русские ядра падают в гущу наступающих французов: «А если Мишель там? Ерунда, он адъютант, что ему в бою делать?»

Французские позиции были хорошо видны в подзорную трубу. Федор, наскоро посчитав их пушки, вздохнул: «Хоть бы до прихода подкрепления удержаться».

На западной стороне, капитан де Лу, обвел глазами поле боя. Мишель тихо сказал командующему артиллерией:

— Видите, — капитан передал подзорную трубу, — это генерал Багратион, на гнедом. В самом центре. Черноволосый. Это совершенно точно он. Я его узнаю, он к нам в гости приходил, в Петербурге. Если мы сможем вывести его из боя — русские побегут.

Федор пригнулся — французы стреляли ожесточенно, и велел своим солдатам: «Огонь!». Он еще успел увидеть, как Багратион падает, зацепившись ногой за стремя. Сжав зубы, Федор повернулся к пушкам: «Стоять насмерть, что бы они, — Федор махнул рукой в сторону равнины, — ни делали».

— Генерал убит! — донеслись до него крики. Федора тронули за плечо.

— Где ядра? — спросил он злобно, распрямляясь. «Ну!»

— Везут, — губы адъютанта побледнели. «Ваше превосходительство, там говорят, что генерала Багратиона убили».

— Это война, — только и сказал Федор. «На ней, поручик, убивают, понятно? Пошли, — он велел, — сейчас нам каждые руки понадобятся».

Они таскали ядра, стреляли, Федор вытирал рукавом закопченного мундира пот, что лился ему в глаза. Потом он услышал чей-то вопль: «Отходим, отходим! Всем отойти за Семеновский овраг, оставить флеши!»

Федор успел распорядиться: «Снимаем пушки, откатываем в тыл!». Через флеши покатилась толпа пехотинцев, преследуемых французами, последняя пушка еще стояла. Федор, заряжая ее, матерясь от боли в обожженных ладонях, услышал звук выстрела — прямо у себя над ухом. Что-то горячее, острое, ударило его в ногу, в голове зазвенело, она стала легкой. Он упал, выставив перед собой большие, исцарапанные руки, лицом вниз, на вспаханную ядрами землю.

Остатки корпуса Раевского начали отводить в тыл сразу после сдачи флешей. Петя проводил глазами раненого Никиту Муравьева, — темноволосая голова друга была наскоро перевязана какой-то тряпкой: «Я на ногах стою, все со мной в порядке».

Трубецкой только вздохнул, глядя на усеянную трупами равнину. Сзади, — он обернулся, — уже виднелись мундиры солдат подкрепления.

— Ладно, — наконец, сказал, поручик, потирая висок. В последней штыковой атаке рядом с ними разорвалось французское ядро. Муравьева ранило, а их с Петей контузило, но легко.