Чтение онлайн

Аарон оглянулся, уже заворачивая за угол: «Вот и славно. Они счастливы будут». В особняке Судаковых все еще спали. Он, пройдя через сад, остановился на пороге пристройки. В комнате было полутемно. Аарон, увидев их — улыбающихся, все еще держащихся за руки, тихо сказал: «Благословен ты, Господь, Судья Праведный».

Он долго стоял, опустив голову. Потом, потянувшись, чиркнув кресалом, рав Горовиц зажег свечу. На столе лежали Псалмы.

Аарон взял старый, пожелтевший томик, и зашептал: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Санкт-Петербург

Высокая, дубовая дверь квартиры открылась. Мальчик, держа в руках две корзины роз — снежно-белых и винно-красных, ухмыльнулся горничной: «Как всегда, для ее превосходительства госпожи Воронцовой-Вельяминовой».

Тео обернулась — она стояла у окна, глядя на синюю, чуть волнующуюся Фонтанку, на пышные деревья в Летнем Саду: «Спасибо, милая. Я сама их в вазы поставлю, идите. Обед накрывать пора, Петр Федорович скоро вернется».

— Восемнадцать лет, каждую неделю, их присылают, — Тео наклонилась и погладила лепесток красной розы. «Да кто же это? Хотя, — она вздохнула, — какая разница? Наверняка, тоже на войну ушел. Господи, — женщина перекрестилась, — убереги их от всякой беды».

Она вспомнила тихую, светлую, белесую ночь, и ласковый шепот мужа: «Что ты, любовь моя…, Я ведь инженер, я буду укреплениями заниматься, оружием…, Совершенно ничего опасного. И я воевал уже».

Тео тогда вытерла заплаканное лицо шелковым платком. Она взяла большую, до сих пор — в следах химических ожогов, — руку мужа. «Теодор, — она сглотнула, — но ведь тебе седьмой десяток…, И там ведь Мишель. Как, же так, против него воевать? Мы его вырастили, ты сам всегда говорил — он тебе такой, же сын, как и Петенька».

Муж долго молчал. Взяв из шкатулки сигару, чиркнув кресалом, Федор затянулся: «Я от своих слов не отказываюсь, — тяжело ответил он. «Мишель мне сын, и так будет всегда. И, конечно, если я его на поле боя встречу — я оружия против него не подниму. Буду надеяться, — Федор горько усмехнулся, — и он тоже».

Тео уткнулась лицом в его плечо и неразборчиво пробормотала: «Ты не понимаешь…, Я дышала, дышала за него, чтобы он жил. Я мучилась, терпела этого мерзавца, Робеспьера, чтобы Мишель жил…, Я…»

— А я его купал, — нежно улыбнулся Федор. «Марте помогал, как он родился. Я его читать учил Тео, на коне ездить, я ему сказки рассказывал…, Не плачь, — он погладил темные, тяжелые, с чуть заметной проседью, волосы, — не плачь, милая. Он адъютант у Наполеона, я военный инженер, нам и встречаться негде. До зимы вся эта авантюра Бонапарта закончится, обещаю тебе. Как они сюда зашли, так и выйдут, вернее — вылетят. К Рождеству дома буду, елку поставим… — он стал целовать ее, а потом все было так, как все эти восемнадцать лет. Она была такой близкой, горячей, что Федор уже и не знал, где ее тело, а где — его. Тео обнимала его, шепча что-то ласковое. Устроив ее голову у себя на груди, гладя ее, засыпающую, по жаркой, смуглой спине, Федор спокойно подумал: «Если что, Петька о матери позаботится. Степану я написал, через Ханеле, в Англию тоже…, Ханеле не тронут, она в самой глуши. Иосиф, наверняка, в армии, и сын его. Господи, помоги ты нам, как же это — против своей семьи воевать. Хотя они врачи, не могли отказаться, это их долг».

Кутузов только рассмеялся, когда Федор угрюмо сказал: «Я вас должен предупредить, ваше превосходительство, мой приемный сын, капитан де Лу — один из адъютантов у императора Франции. И его личный врач, генерал Кардозо — тоже мой родственник, дальний. Я пойму, если…»

Генерал, чуть хромая, прошелся по комнате и присвистнул: «Федор Петрович, у нас в армии, сами знаете, хватает потомков эмигрантов французских. Не вы один с такими родственниками. Его величество о ваших семейных связях знает, как я понимаю, — Кутузов усмехнулся, — идите, и выполняйте свой долг».

— Буду, — сказал Федор, глядя на белую ночь за окном. Тео уже спала. Он, перекрестив ее, поднялся. Федор посмотрел на блеск сапфиров на эфесе сабли. Оружейник сделал новый клинок и благоговейно повертел в руках эфес: «Ему, ваше превосходительство, как бы ни тысяча лет уже. Может, не стоит на войну такую драгоценность брать?»

— Ничего, — рассмеялся Федор, — он еще тысячу лет выдержит, крепкий, как кровь наша.

Икона была в простом, медном окладе. Он хотел оставить Богоматерь жене, но Тео только погладила его по щеке: «Что ты, милый, как можно. У меня церковь рядом, а ты на войну идешь. Пусть с тобой будет».

Федор присел к столу и посмотрел в зеленые глаза Богородицы. «Бедный Пьетро, — вздохнул он, — бедный Джованни. Хуже нет — своих детей пережить, а ведь он Констанцу уже потерял». Федор отчего-то вспомнил раннее, светлое утро в таверне, в Мон-Сен-Мартене, ее рыжие, пахнущие цитроном волосы. Мужчина, сам того не ожидая, улыбнулся: «Она, конечно, одна такая была — Констанца, да хранит Господь душу ее». Они вместе с женой написали Джованни с Изабеллой, и отправили отдельную почту в Лидс — для Рэйчел и Майкла.

— И Майкл тоже, — пробормотал Федор, — вдовцом остался, в тридцать семь лет. Ах, Мэри, Мэри, казалось бы, через огонь и воду прошла, а в своей постели умерла. Хоть сын у Майкла есть, все легче. И у нас, — он помолчал, — сын.

Петру он запретил идти на войну — сразу же. Сын, было, хотел что-то сказать, но Федор оборвал его: «Тебе семнадцать лет, без тебя найдется, кому воевать. Сиди дома, учись, мать одну оставлять нельзя».

Петя упрямо сжал красивые губы. Юноша пробормотал, сверкнув голубыми, отцовскими глазами: «Батюшка…»

— Я сказал, — Федор раздул ноздри, — и чтобы больше и разговора об этом не было.

Он потер лицо руками. Вернувшись в постель, поворочавшись, Федор заснул — неспокойным, легким сном. «Ханеле бы спросить, что ждет нас, — смешливо подумал он, открыв глаза. «Хотя о чем это я? Она только хорошее говорит. Ханеле тогда права была, в Брно. Сына мне обещала. А я, дурак, не верил еще. Она никогда не ошибается».

Он услышал тихий голос жены: «Спи, Теодор». Тео потянулась: «Я тебя обниму, и спи. На рассвете тебе выезжать». Он прижался щекой к ее пышной, теплой, смуглой груди. Федор заснул, вдыхая запах роз, держа ее за руку.

Тео поставила вазы на камин. Позвонив в колокольчик, она велела горничной: «Как Петр Федорович придет, сразу накрывайте на стол».

Девушка замялась: «Там записку принесли, Федосья Давыдовна, как раз от Петра Федоровича. Вот только сейчас».

— Давайте, — Тео почувствовала, что бледнеет. «Может, на дежурство его оставили, в училище, — сказала себе она. «Война же, мало ли что».

Она развернула листок. Почерк у сына был твердым, четким, разборчивым. «Милая мама, — читала Тео, — ты только не волнуйся, пожалуйста. Я ушел добровольцем в армию, в пятый пехотный корпус, в часть под командование его сиятельства князя Сергея Петровича Трубецкого. Мамочка, пожалуйста, пойми, я не мог иначе, это моя страна, моя земля, я не могу оставаться дома. Тем более, папа воюет, а ему уже седьмой десяток. Мамочка, я буду писать, обязательно, обещаю тебе. Твой любящий сын, Петр Воронцов-Вельяминов».