Чтение онлайн

Петя пожал руку прапорщику, попрощался с отрядом. Юноша неслышно скользнул на лесную тропинку, что вела к Любавичам.

За этот месяц у него уже отросла рыжая, длинная борода. Петя, наклонившись, посмотрев на свое отражение в воде какого-то лесного ручейка, усмехнулся: «Меня за еврея примут. Кто знает, — Петя вздохнул, — может, ее увижу».

На главной улице Любавичей было шумно. Петя, прижавшись к углу какой-то избы, пересчитал французов. Солдаты, стоя у лавок, куря, громко разговаривали.

Он услышал обрывки фраз: «Армия возвращается на запад. Перезимуем и пойдем на Санкт-Петербург».

— Еще чего не хватало, — зло подумал Петя. Солдат было человек пятьдесят, не меньше. Реб Довбер написал ему, что в Любавичах — их за две сотни.

— Ладно, — решил Петя, — понятно, с моими двумя десятками сюда лучше не соваться. Конечно, надо пройтись, послушать, что они еще говорят, но ведь у меня пистолет за пазухой…, Лучше не рисковать, конечно.

Заходящее солнце освещало улицу. Он, замерев, увидел, как играют огнем рыжие волосы. Менуха, в простой, холщовой юбке и суконном жакете, вышла из лавки, держа в руках мешок. Девушка споткнулась о вытянутую ногу кого-то из французов.

— Она хорошенькая, — сказал один из солдат под общий хохот. «Жаль только, и не объясниться с ней». Он щелкнул пальцами: «Надо этого, эльзасца найти. Пусть с ней по-немецки поговорит, у них еврейский язык — похожий».

Менуха попыталась пройти, но натолкнулась на раскрывшего объятья француза: «Поцелуешь — пропущу, — лениво сказал он. Солдаты рассмеялись. Девушка жарко, отчаянно покраснела. Петя, уже не понимая, что делает, оторвавшись от стены избы, пройдя к лавке, встряхнул француза за плечо.

— Оставь мою невесту в покое, — грубо велел юноша, изо всех сил коверкая немецкий. Француз недоуменно посмотрел на него. Петя, сдерживаясь, повторил: «Майне браут!». Для верности он показал на свой палец.

Француз пробормотал что-то, солдаты расступились. Петя пошел с ней рядом, не касаясь ее, к дому реба Довбера. От девушки пахло имбирем. Он, скосив глаза, увидел веснушки на белой щеке. Уже оказавшись во дворе, Менуха хихикнула. Дрогнув темными ресницами, девушка шепнула: «А данк. Аф идиш мир загн «калэ». Она убежала. Петя, счастливо улыбаясь, прислонившись к высокому забору, сказал себе под нос: «Это все равно».

Он выпил чаю с ребом Довбером — мужчина только покрутил головой и велел ему быстрее убираться из местечка, дождавшись темноты. Петя вышел в звездную, холодную ночь. Проверив свой пистолет, он прислушался — местечко уже спало.

Рядом раздался какой-то шорох, чья-то тонкая рука вложила в его ладонь холщовый мешочек. Тихий голос проговорил: «Зол зайн мит мазл!». Петя, на мгновение, ощутил ее поцелуй — сладкий, быстрый. Потом она шмыгнула в дом. Юноша, вдыхая запах пряностей, немного грустно шепнул: «И вам тоже».

Уже за околицей, завернув плотнее шарф, он раскрыл мешочек. Печенье было на вкус, как мед. Петя пробормотал, с тяжелым вздохом: «Мед и молоко на языке твоем, сестра моя, невеста моя». Он съел лишь немного — надо было поделиться с отрядом. Обернувшись, зачем-то помахав редким огонькам местечка, юноша пропал в лесу, уходя на запад.

Москва

В Кремле действительно никого не было. Федор посмотрел на распахнутые двери дворца, на какой-то хлам, что валялся у ворот. Пройдя к Грановитой палате, он, недовольно, буркнул:

— Инженеры. Сразу видно — торопились. Набросали порох, как попало, и сбежали куда подальше.

Он потянул носом. К запаху гари примешивался душок мертвечины, трупы лошадей громоздились у Кремлевской стены. Федор вынес мешки с порохом на двор. Пройдя до колокольни Ивана Великого, прихрамывая, он стал класть их у стен пристройки.

— Этот сарай пусть рухнет — пробормотал Федор и насторожился — со стороны Москвы-реки раздался глухой взрыв.

— Водовзводная башня, — понял он. «Правильно, я же сказал Мишелю, пусть лучше южная стена пострадает, чем восточная — все дальше от церкви Троицкой».

Федор перекрестился. Прошептав: «Господи, прости» — он чиркнул кресалом. Веревка занялась быстро. Федор, ковыляя обратно к Грановитой палате, еще успел броситься на булыжники, прикрывая голову руками. На него посыпалась труха, каменная пыль. Федор, закашлявшись, смешливо подумал: «Представить себе не мог, что этими руками буду Кремль подрывать».

Он подождал еще немного, и, с опаской, открыл один глаз. Колокольня поднималась в утреннее, развидневшееся, голубое небо, вокруг громоздились остатки обветшалых пристроек. Федор нашарил рядом свой костыль. Он услышал взрыв со стороны кремлевского арсенала и еще несколько — тоже от южной стены. Пламя немного полизало стены Грановитой палаты, а потом все успокоилось. Он, превозмогая боль в ноге, пошел обратно к Троицкому мосту.

На углу Крестовоздвиженского переулка никого не было. Федор, зайдя в ворота монастыря, сразу заметил сына. Тот сидел на каком-то бревне, устало, смотря вдаль. Мишель, завидев отца, поднялся: «Его величество будет доволен. Четыре башни и очень, много битого камня».

— Шуму много, а толка мало, — подытожил Федор. Мишель махнул рукой на запад: «Инженеры, папа, были счастливы отсюда убраться. Они уже с обозами маршала Мортье. Мы с тобой вдвоем в Москве остались, кажется. Француз и русский, — юноша вздохнул: «Маму…, маму поцелуй, пожалуйста. И Петю, как встретитесь вы. Держи, — Мишель отстегнул саблю.

— Подожди, — Федор привлек его к себе. Они постояли так, посреди пустого двора, обнимая друг друга. Федор поцеловал сына в лоб и перекрестил его: «Уходите отсюда, милый мой. Ты попробуй, как-нибудь, ему объяснить…»

— Он человек упрямый, папа, такой же, как ты, — Мишель привалился головой к его плечу и вспомнил холодный блеск во взгляде императора.

— Упрямый, — повторил Мишель, и вдруг, жалобно попросил: «Папочка, пожалуйста, не надо тебе больше воевать…, У тебя ранение, тяжелое…, Езжай домой, к маме».

— У меня ведь не будет другого отца, — понял Мишель. «Он меня вырастил, а кто я ему? Никто, и маме тоже никто. Приемный ребенок, Господи, как мне их благодарить, как?»

Он почувствовал, как большая рука отца стирает слезы с его щеки — словно в детстве. «Не надо, сыночек, — шепнул Федор, — не надо, милый мой. Была бы жива твоя мама — она бы тобой гордилась, я уверен. Ты на нее похож. Мы с тобой еще увидимся, обязательно, все вместе».

Мишель вздохнул: «Спасибо тебе, папа. Мне пора, в Троицкое. Скоро ваши войска здесь будут, — он обвел рукой пустынную Воздвиженку.