Чтение онлайн

Зодчий закончил раскрашивать букву червонным золотом. Повернувшись, он подмигнул Федору, погладив белый камень: «Ты присмотри за моим творением, тезка, ладно?»

Федор проснулся. Глядя на тусклый рассвет за окном, он прошептал: «Присмотрю».

Наскоро умывшись, спрятав, как следует планы и пистолет, Федор вышел на улицу. Холодный ветер нес по мостовой обрывки каких-то бумаг. Федор вздохнул: «Особняк графа Мусина-Пушкина тоже сгорел. Я ходил на Разгуляй, смотрел — один остов от него стоит. Может быть, коллекцию свою он успел вывезти. Он мне показывал — каких рукописей только там не было».

Федор спустился вниз, к Воздвиженке и сразу увидел сына. Мишель стоял, — невысокий, стройный, откинув назад белокурую голову, рассматривая купола со снесенными крестами. Крестовоздвиженский монастырь был разорен, во дворе стояли пустые фуры. Мишель, повернувшись к отцу, мрачно сказал:

— Вчера полы вскрывали, золото искали. И нашли, — он вздохнул и подумал о возке императора, что ночью отправился в село Троицкое, под охраной гренадеров. Два сундука были полны золотом, — сорванными с икон окладами, кубками, изукрашенными драгоценными камнями. Остальное, — еще сотня возов, — уже покинула Москву.

— Мы тебя будем ждать, с генералом Кардозо, — напомнил ему Наполеон, садясь на лошадь. «Как закончишь все, — он повел рукой в сторону Кремля, — приезжай, сразу же».

Федор остановился рядом с сыном. Положив ему руку на плечо, мужчина помолчал. «Здесь, — сказал он, указывая на угол Крестовоздвиженского переулка, — усадьба Вельяминовых стояла, во время оно. Потом, как царь Петр столицу основал, предок наш туда переехал, продал земли московские». Федор отчего-то вздохнул: «Вельяминовы здесь со времен Ивана Калиты жили. Пять сотен лет».

— И дальше жить будут, папа, — твердо ответил Мишель. Они пошли к Троицкому мосту. Кремль вздымался над ними, уходя вверх, в еще туманное, неяркое, небо. Федор подышал себе на руки: «Главное, чтобы целы стены остались, что на Красную площадь выходят. Если Троицкая церковь погибнет, этого я себе никогда не прощу».

Мишель вспомнил разноцветное сияние куполов: «Это как если бы собор Парижской Богоматери взрывали. Что за варварство».

— Не погибнет, — пообещал он отцу: «Значит, как и договорились, если все хорошо будет, на том же месте и встречаемся».

Ворота Троицкой башни были распахнуты настежь. Федор спросил: «А меня никто не остановит?»

Сын только усмехнулся: «Некому, папа. Кроме инженеров, ставки Мортье и меня — ни одного француза в Москве не осталось». Мишель показал на запад: «Мортье уже у Поклонной горы, думаю, там, где его величество ключи от города ждал».

— Ждал, — Федор, в сердцах, сплюнул на землю. Обняв Мишеля, он шепнул: «Осторожней, сыночек, ты ведь не инженер».

— Справлюсь, — уверенно отозвался сын и пошел по мосту. Федор подождал, пока он скроется на кремлевском дворе. Оглянувшись, он достал планы: «Навещу колокольню, что мне во сне показали. Тезка мой, — он усмехнулся. Хромая, опираясь на костыль, посмотрев на серую воду Неглинки, Федор заковылял вслед за сыном.

Любавичи

В лесу пахло осенью, сырыми листьями, грибами. Петя, закрыв глаза, вспомнил, как отец брал их с Мишелем на охоту под Санкт-Петербургом. «Господи, — подумал он, осторожно идя во главе отряда к большой дороге, — той неделей приходили из местечка. Сказали, что войско Наполеона разгромлено под Калугой. Только бы с Мишелем ничего не случилось, только бы папа остался жив».

Как только он окончательно выздоровел, Петя подался из Любавичей на восток. Ходили слухи, что французы встанут в Смоленске на зимние квартиры. Реб Довбер, на прощание, пожал ему руку: «Сам понимаешь, Петр, оружия у нас нет. Только это, — он протянул Пете тесак.

Петя принял его и тряхнул головой: «И на том спасибо, реб Довбер. Я неподалеку буду, может, и увидимся еще». Икона лежала у него в кармане сибирки. Реб Довбер дал ему потрепанный заячий треух, и грубый, колючий, но теплый шарф.

— Дочка вязала, — он почему-то улыбнулся.

Петя так и не поговорил с ней — да она и не знала русского, конечно. Юноша только, невзначай, попросив реба Довбера рассказать о его семье, понял, что «Менуха» означает «покой».

— Она тем годом родилась, как ее деда из вашей крепости выпустили, — объяснил ему мужчина. «Так и назвали, в надежде на то, что закончилась наши испытания».

Петя просто смотрел на нее, любуясь рыжими волосами, и темными, словно каштаны глазами. Было ей четырнадцать лет. Он сейчас вздохнул: «Да что уж там. Пусть счастлива будет, вот и все».

Оружие он добыл быстро. Спрятавшись в густом лесу у смоленской дороги, Петя подождал, пока проедет французский обоз с припасами. Увидев отставшую телегу, он ловко метнул в голову солдата камень. Тот кулем свалился с козел. Пете досталось ружье, пули и порох. Солдата он убивать не стал, просто оттащил в канаву.

Он построил себе землянку в хорошем, сухом месте. Сначала, юноша, было, хотел пробиваться дальше на восток. Петя знал, что Москву сдали. Реб Довбер раз в неделю оставлял для него в условленном месте записки и холщовый мешочек с домашней едой — жареной курицей, хлебом, вареными яйцами. Как-то раз Петя нашел там имбирное печенье и даже немного чая. Он сидел, вскипятив воду в медном котелке, отхлебывая горячий чай, и улыбался — Петя, почему-то был уверен, что печенье пекла Менуха.

— Сдали Москву, — повторил он тогда: «Господь его знает, куда армия уйти могла. На юг, или на север, к Санкт-Петербургу. Бедная мамочка, бедный папа. Им, наверное, сообщили, что я без вести пропал».

— Не думай об этом, — велел себе Петя. «Тебе просто надо воевать с французами и остаться в живых». К нему стали приходить люди. Появился прапорщик-артиллерист — офицер, сломав ногу еще во время отступления русской армии, так и сидел тут, в какой-то глухой деревне. Пришли крестьяне, недовольные поборами — французские летучие отряды требовали провианта, а, если люди отказывали — сжигали избы. Пришло даже несколько еврейских подростков — их Петя сразу определил в связные.

Теперь у него было два десятка человек — все вооруженные. Реб Довбер, в последней записке, попросил их уйти дальше на запад — из Смоленска прислали отряд французов, чтобы покончить с шалостями на большой дороге.

Петя обернулся к прапорщику — тот был лишь немного старше его: «Вы, Александр Борисович, присмотрите здесь, а я, — Петя развернул маленькую, искусно вычерченную карту, — я на запад пойду. Буду вас ждать у этой речки».

— Как же вы один, Петр Федорович, — запротестовал артиллерист. Петя только улыбнулся: «Одному как раз лучше. Заодно в Любавичах побываю, посмотрю, что там делается. Вы с этим обозом разберитесь и встретимся».

Про обозы им сообщали мальчишки-связные — французы постоянно посылали отряды за фуражом для лошадей и провизией.