Чтение онлайн

Федор вышел на улицу и долго махал рукой одинокому всаднику на гнедой лошади, что ехал на запад по разоренному, сожженному Арбату. Он положил руку на эфес сабли. Опираясь на костыль, Федор добрел до особняка, где раньше размещался госпиталь. У него в сарае была припрятана фляга с водкой и немного сухарей — их принес Иосиф.

Он поел. Вытянувшись на топчане, накрывшись своим кафтаном, Федор пробормотал: «Господи, мальчиков убереги и дай нам с Тео внуков увидеть, пожалуйста». Перед тем, как заснуть, — измученным, тяжелым, утомленным сном, — Федор осторожно положил рядом саблю и пистолет. Он еще успел зевнуть, Провалившись в забытье, он увидел жаркое, летнее небо, зеленую траву и деревянный помост виселицы. Петель было шесть. Федор, сквозь сон, заметил шпиль собора: «Ерунда, в Петропавловской крепости отродясь никого не вешали».

Он спал, уткнув рыжую, с проседью, голову в подушку, — спал весь вечер и ночь, пока на улице не послышались какие-то голоса, пока над Москвой не стало подниматься рассветное, яркое солнце. В сарае раздался шорох. Федор, пошевелившись, увидел у себя перед глазами пистолет, что был приставлен к его виску.

Мужик, что возвышался над ним, протянул руку к сабле. Федор, одним легким, неуловимым движением, схватив ее, перекатившись по топчану, ударил мужика клинком по руке. Тот выронил пистолет, и, зажимая рану, выматерился. Федор поднял оружие. Вытолкав мужика во двор, он выстрелил в воздух.

По Воздвиженке текла возбужденная толпа. Федор, проводив глазами мужика, — по виду крестьянина, — вышел на улицу. Люди тащили тюки с вещами, пахло водкой. Федор, услышав крик: «Солдаты! Солдаты!», — прищурился. Это были кавалеристы, разъезд из десятка гусаров. Федор внезапно усмехнулся и пошел им навстречу. Офицер во главе разъезда, высокий, светловолосый, голубоглазый, спешившись, изумленно постоял, разглядывая Федора. Наконец, он осторожно спросил: «Ваше превосходительство…»

— Здравствуйте, Александр Христофорович, — выдохнул Федор и почувствовал, как он устал.

Бенкендорф обернулся: «Коня его превосходительству генералу Воронцову-Вельяминову!»

Вечером, отоспавшись и помывшись, сидя с Бенкендорфом за ужином — они расположились в том же самом особняке, где стоял французский госпиталь, Федор только отмахнулся: «Что вы мне о Кремле говорите, Александр Христофорович, любой на моем месте то же самое бы сделал. Планы минирования мне в руки по случайности попали».

— Все равно, — Бенкендорф налил ему водки, — все равно, Федор Петрович, Михаил Илларионович напишет его величеству императору. Вы, получается, Кремль спасли».

— Не только я, — подумал Федор, а вслух спросил: «А что Петр мой? Там же, где и был, в пехоте? Я знаю, он из плена сбежал после Бородина, меня-то ранили, не смог я, — Федор указал на свой костыль.

Бенкендорф помолчал: «Ваш сын, Федор Петрович, без вести пропал. После Бородина о нем никто ничего не слышал. Мне, — он помялся, — очень жаль».

Федор ощутил слезы у себя на глазах и яростно велел себе: «Не смей! Петька жив, и ты его найдешь. Всю страну перевернешь, а найдешь».

— Но вашей супруге пока что ничего не сообщали, — торопливо добавил Бенкендорф, — она думает, что вы оба воюете.

В комнате было тихо. Федор, потянувшись за водкой, мрачно сказал: «Так оно и есть».

Гродненская губерния

Высокая, черноволосая девочка в расшитой юбке и маленькой, дубленой свитке остановилась под уходящей в небо, вековой сосной и подняла глаза. Небо было чистым, ярко-синим, пахло мхом и палыми листьями. Она приложила к белой щеке букет, что держала в руках — яркие, золотые, алые, рыжие листья. Девочка обрадовалась: «Папе понравится».

Хана всегда чувствовала, что к ним едет отец. Еще давно, она спросила у матери — почему так. Та только улыбнулась алыми губами: «Господь нас любит, милая, и заботится о нас. Ему хочется, чтобы ты была счастливой». Хана любила отца. С ним было весело, он рассказывал ей о дальних странах, о войнах и сражениях и пел смешные колыбельные. Они вместе удили рыбу, гуляли по лесу, играли в красивые, искусно вырезанные шахматы, что отец привез из Белостока, или в карты. Она знала, что отец никогда не сможет жить с ними — мать объяснила это ей еще давно, Хана, когда стала постарше, увидела бесконечный, серый морской простор, кричащих чаек и мокрые от прибоя камни на берегу.

— Но ведь мы можем поехать туда с ним, мама, — робко сказала девочка.

— Не можем, милая, — мать вздохнула. «У него своя дорога, у нас — своя. Однако, — она замялась, и Хана спросила: «Что?»

— Все предопределено, но свобода дана, — только и сказала мать и вытащила тетради. Пора было заниматься. Хана тогда подперла изящную голову рукой и, окунула перышко в чернильницу: «Все равно, мама, то, что должно случиться, случится не скоро. Я вижу».

— А я вижу, — мать поцеловала ее в затылок, — что можно приблизить предначертанное. А впрочем, — она села напротив дочери и раскрыла Тору, — посмотрим.

На стройной шее матери блестел золотой медальон. Хана знала, что никому, никогда нельзя отдавать его часть.

— Никому и никогда, — повторяла мать. Еще летом Хана, проснувшись, прибежала на лавку, где спала мать и расплакалась: «Дедушка…, бабушка Лея…»

Мать погладила ее по голове, и, вздохнув, уложила рядом с собой: «Помнишь, что говорится о смерти праведников? Будто волос вынуть из молока — так это легко и быстро. Не горюй, милая, они не страдали».

Хана приподняла голову: «Ты ведь еще поедешь на Святую Землю?»

Мать долго, молча, лежала, смотря в деревянные балки потолка. Потом она признала: «Поеду. Там будет… — она повела рукой и не закончила.

— Господи, — попросила Хана тогда, — не показывай мне ничего этого. Я ведь маленькая, я не хочу…,

Она уткнулась носом в плечо матери и услышала ее голос: «Помнишь, я тебе говорила, я была слепой, в детстве?»

Хана сглотнула и кивнула. Голос матери был сухим, горьким. «Тогда мне все и показали, — медленно проговорила она. «Тебя Господь уберег от такого, милая, так что не плачь — Он тебе не покажет больше того, что надо».

— А тебе? — испуганно спросила у нее дочь.

Дымно-серые глаза блеснули льдом.

Мать помолчала: «Я вижу все. И знаю все, на поколения вперед. Иногда, конечно, ошибаюсь, но можно исправить свои ошибки, — она улыбнулась и поцеловала ее: «Спи».

Хана заснула, — она была защищена руками матери. Та пела ей колыбельную о девочке, красивой девочке, что не узнает ни горя, ни несчастий.

Ханеле подождала, пока дочка спокойно задышит. Закинув стройную руку за голову, улыбаясь, он долго глядела в маленькое окно, за которым была яркая, полная луна.