Чтение онлайн

— Вряд ли это случится, — мрачно заметил Федор, — при жизни нашей. Как тебе удалось за один день все закончить?

Питер поднял бровь: «Я человек осторожный, у меня всегда что-то про запас придумано. Сам знаешь, я в опасных местах торгую. Бомбей еще ладно, там английская земля, а в Кантоне приходится зависеть от милости китайского императора. Совсем, как у вас, — он, невесело, улыбнулся.

— Вчера продал остатки на складах по дешевке, незачем рисковать и ждать хорошей цены. Работников рассчитал с тройным окладом, помещение сдал, вместе с обстановкой, а векселя и эмблема «Клюге и Кроу», — Питер посмотрел на часы, — сейчас едут в Гельсингфорс, вместе с торговым обозом. Оттуда их в Стокгольм переправят, а там, — он махнул рукой, — мои партнеры, они обо всем позаботятся. Вот и все, — он развел руками. «Кроме векселей, наличности у меня столько, что хватит подкупить весь гарнизон Петропавловской крепости, буде это понадобится».

Федор внезапно положил ему руку на плечо и улыбнулся: «Помнишь, меня Джон покойный к тебе в гости привел, в Лондоне? Я тогда и с Мартой познакомился. Господи, почти пять десятков лет с тех пор прошло».

— Я тоже, — нежно сказал Питер, — тогда ее в первый раз увидел. Она Баха нам играла. Мне кажется, Джон в нее уже влюбился к тому времени. Впрочем, — он смешливо подмигнул Федору, — я тоже. А вот ты нет.

— Нет, — согласился Федор. «Я ее тогда соблазнить хотел, а она мне пистолет к виску приставила. А потом, — он махнул рукой, — Тео встретил».

— Узнаю свою жену, — Питер разлил по чашкам горячий кофе. «Господи, я еще помню, как Констанцу крестил, а внучке ее уже двенадцать лет. Иди, — он подтолкнул Федора, — иди, принеси жене своей кофе, побудь с ней. Мне все равно, — Питер усмехнулся, — еще деньги посчитать надо.

В спальне было полутемно и пахло розами. Федор поставил поднос на мозаичный столик у кровати. Присев, он забрал у жены икону, — Тео лежала, прижавшись к ней щекой.

— Все будет хорошо, — он почувствовал на губах теплые, соленые слезы.

— Все будет хорошо, — повторил Федор, целуя темные, влажные глаза, длинные, дрожащие ресницы. Он устроился рядом и попросил: «Обними меня». Жена положила голову ему на плечо. Он, гладя тяжелые, распущенные волосы, рассказывал ей, как они, всей семьей, устроятся в Лондоне, как будут навещать Джоанну, как поедут в Америку — увидеть семью. «Брата младшего твоего, — шептал Федор, — племянников…, Их у тебя четверо ведь, любовь моя. Может, еще доживем до того времени, как женятся они, взрослые же мальчики. Тише, тише, не плачь, я тут, я рядом».

Тео внезапно приподнялась, сдерживая слезы: «Теодор…, Но ведь его величество просил Николая позаботиться о нашей семье…, Я на колени встану, — внезапно, страстно, сказала Тео, — на колени, буду молить его, пусть Петю пощадят, он ведь единственный сын, единственный. И я никуда отсюда не уеду, слышишь! — грозно сказала Тео. Федор увидел ее, — ту, высокую, величественную, — там, на сцене Comedie Francais, — жизнь назад.

— Никто не уедет, — ласково сказал он, зарывшись лицом в ее волосы. «Пока не станет понятно, что с Петей, что с Джоанной, никто никуда не уедет. Спи, милая, пожалуйста».

Она задремала, вздрагивая, в его объятьях. Федор и сам заснул, — тяжелым, коротким, измученным сном. Он видел черноволосую, с дымными, серыми глазами, девушку, что стояла посреди заснеженного поля. Мела поземка, длинные косы развевались по ветру, она внезапно вытянула руку, и Федор заметил огненный, пылающий шар, что оторвался от кончиков ее пальцев и поплыл куда-то вдаль.

— Ты можешь, — тихо попросил он, — можешь, Хана. И мать твоя может. Так сделайте что-нибудь, пожалуйста.

Молнии, — огромные, белые, — протянулись между небом и землей. Девушка тихо сказала: «У нас своя дорога, у вас своя. Они должны были пересечься, и тогда бы все изменилось. Но Господь рассудил иначе. Мы еще встретимся, не скоро. Тогда свершится предначертанное. И потом…, - она закрыла глаза и помотала головой: «Нет, не вижу. А сейчас, — Хана вздохнула, — мы сделаем все, что в наших силах».

Девушка исчезла. Федор оказался посреди золотого блеска окладов икон, у алтаря, рядом с крестильной купелью. Ребенок заплакал. Федор взглянул на старика, что стоял рядом. Он был высокий, с тронутыми сединой, белокурыми волосами, голубоглазый, в нищенской одежде. Федор подумал: «Я его знаю. Только не могу понять, откуда. Это крестины Степы, во дворце. Что здесь делает нищий?»

Старик улыбнулся. Притронувшись к его руке, он мягко сказал: «Я позабочусь. О них позабочусь. Это я во всем виноват. Надо было, чтобы меня убили, тогда бы все вернулось на круги своя». Он вздохнул: «А я струсил. Ушел. Теперь из-за меня другого человека убьют».

Вокруг них закружился снег. Федор, вдохнув резкий, морозный воздух, увидел в отдалении маленький, бедный погост, и два деревянных креста. Старик уходил куда-то вдаль и вскоре пропал в метели.

Федор открыл глаза. Натянув меховое одеяло на плечи Тео, он долго лежал, вслушиваясь в тишину за окном, глядя на едва брезжащий, слабый, северный рассвет над Невой.

Юджиния спустилась по мраморной лестнице особняка Лавалей на Галерной улице. Уже в передней, надевая шубку, она твердо сказала своей спутнице, — низенькой, пухленькой, с уложенными вокруг головы каштановыми косами: «Ты меня поняла, Катишь. Хоть на пороге ложись, но чтобы его сиятельство Сергей Петрович сегодня из дому никуда не вышел».

Княгиня Трубецкая оглянулась, — дом еще спал. Она, шепотом, ответила: «К нему Рылеев приходил вчера, Эжени. Рылеев и Оболенский. Он же диктатор восстания, он не может…»

Юджиния взяла ее за руку. Княгиня Трубецкая, вздрогнула: «Какие у нее пальцы железные. Она пианистка, конечно».

— Если хочешь, чтобы твой муж не на виселице болтался, — лазоревые глаза засверкали, — а жил, Катишь, — ты его сегодня никуда не отпустишь, — Юджиния вздохнула. Она услышала тихий голос Трубецкой: «Он был против того, чтобы выходить на площадь с такими малыми силами, Эжени. Он сказал, что это западня».

— Западня, — согласилась женщина. «Ты слышала, я вам говорила. Все, — она поцеловала Трубецкую, — храни вас Господь».

— А что Оболенский? — спросила Трубецкая. «Была ты у него?»

— Его не переубедить, — Юджиния раздула ноздри и замерла — с улицы доносился какой-то гул.

Трубецкая перекрестилась. «Это Морской Экипаж, — испуганно сказала женщина, — у них казармы на Васильевском острове. Пришли, должно быть. Эжени, останься с нами, здесь безопасно».

Юджиния, запахнув шубу, пристроила на голову соболью шапочку.

— Меня ждут, — она обернулась на пороге. Трубецкая помялась: «А Петр Федорович, Эжени…, Что с ним? Что на юге?»

— Скоро узнаем, — коротко ответила женщина. Выскользнув на Галерную улицу, в еще серый, не рассеявшийся сумрак рассвета, Юджиния сразу увидела мать. Та прогуливалась среди сугробов, в темном, бедном салопе, с мешочком на запястье.

— Иди домой, — велела Марта. «Окольными путями, площадь и набережная уже солдатами кишат». Юджиния спросила: «А ты где была?»

— Где бы я ни была, — Марта завязала вокруг шеи грубый шарф, — мне не удалось кое-кого остановить. По крайней мере, думаю я так. Иди, — она подтолкнула дочь. «Я еще туда, — она указала в сторону Сенатской площади, — прогуляюсь».