Чтение онлайн

Он рассеянно постучал пальцами по крепкой стене закрытого возка. Дверь была заперта снаружи, в крохотное, зарешеченное окошко, устроенное под самой крышей, просачивался свет белой ночи. Петя замер.

— Я был дурак, — сказал себе Петя. «Оптический телеграф — это ерунда, прошлый век. Его еще древние греки использовали. Мы перестукивались, и с Павлом Ивановичем, и с Луниным, что слева от меня сидел. Надо использовать для связи электрические сигналы. Каждая буква алфавита заменяется набором точек и тире. Длинные и короткие удары, вот и все. Остается продумать механизм их передачи по проводам, — Петя оглянулся, — возок уже тронулся, — и рассмеялся: «Какой карандаш, какая бумага? Ладно, — велел он себе, — пока запоминай, а потом, будем же мы где-нибудь останавливаться? Там и достанешь все, что тебе нужно. Поработай, и подумаешь о Женечке, так и быть».

Он привалился к стене возка и стал размышлять под еще медленный ход обоза, что уже выехал за ворота крепости.

Кронверк был пуст, догорали костры. Пестель, посмотрев в окно, — после гражданской казни их привели обратно в Алексеевский равелин, — вздохнул: «И попрощаться ни с кем не дали. А генералы остались, будут смотреть на то, как нас вешать станут. Казалось бы, мы же офицеры — могли и расстрелять».

В камере было тихо. Он, обернувшись, присев на койку, поднял глаза на человека, что устроился за столом. «Я знаю, Павел Иванович, — смешливо сказал пастор, — знаю, что вы причащаться не хотите, и настаивать не собираюсь».

Вечером комендант Сукин принес ему бумагу и карандаш. Пестель написал родителям, а потом, откинувшись к стене, закрыв глаза, стал вспоминать ее. «Я виноват, конечно, — горько сказал себе он, — виноват перед Жанной. Я перед всеми виноват. Если я взял на себя ответственность, так надо было становиться единоличным руководителем. Один бы сейчас и расплачивался. А так дети отцов своих лишились. Люди, что за мной пошли, на каторге сгниют. Виноват, — твердо повторил Пестель и взял еще несколько листов.

Жанне он написал просто — что любит ее, любил всегда, с того самого мгновения, что увидел ее в гостиной Воронцовых-Вельяминовых. Написал, что он благодарен, за то счастье, что испытал рядом с ней, и просит прощения за свои ошибки. «Живи в радости, любовь моя, — закончил Пестель, — и знай, что в свою последнюю минуту я буду видеть тебя такой, как я тебя помню, такой, как ты останешься для меня, Жанна».

Он отложил карандаш и услышал ее шепот там, ночью, в жаркой каморке корчмы. Пестель вдруг улыбнулся: «Да, я ей сказал, что виноват, виноват перед ней, за то, что было в Мотовиловке. Я не имел права так поступать. А она обняла меня, и ответила: «Даже самые сильные люди иногда бывают слабыми, Пестель. Я тоже. Вот как сейчас — я хочу побыть слабой. Не оставляй меня».

— И я тогда ответил: «Никогда не оставлю, Жанна». Он все сидел с закрытыми глазами: «А вот пришлось».

Со вторым письмом было труднее. Он даже не знал, кому пишет — сыну, или дочери.

— Да какая разница, — понял Пестель. «Жанна, конечно, была права, а я, дурак, еще ревновал ее. Если бы она меня не любила, она бы просто ушла, вот и все». Он писал медленно, обдумывая каждую фразу.

— Попрошу Жанну, чтобы отдала ребенку, когда он вырастет, — решил Пестель. Ему почему-то все равно казалось, что это будет девочка.

Он написал о восстании, написал о том, что понял — такими мерами не изменить общественный строй, необходима долгая и кропотливая работа, над самосознанием рабочих и крестьян. Пестель писал о том, что все граждане страны должны быть равны перед законом, о том, что надо искоренить сословную, имущественную, и религиозную дискриминацию. «Политическое завещание получилось, — невольно улыбнулся Пестель. «Я же ребенку своему пишу. Что делать, если я считаю важным для него знать о моих взглядах. Вот еще что, — он подумал и приписал: «Но, то, что мы посеяли, взойти должно, и взойдет непременно».

— Милая моя девочка, — невольно написал он, и, остановившись, не стал исправлять. «Милая моя девочка! Я очень любил твою мать. Если бы наша жизнь сложилась по-другому, я был бы счастлив, провести с ней все те дни, что мне отмерила судьба. Поэтому я прошу тебя — не бойся любить, и знай, что только это чувство дает нам силы жить, и двигаться дальше, для того, чтобы мир вокруг нас изменился к лучшему. Любовь побеждает все. Твой отец, Павел Пестель».

Рейнбот сразу согласился взять письма и только кивнул: «Что вы, Павел Иванович, даже говорить не о чем. Не волнуйтесь, я их почтой отправлять не буду. Пошлю с надежным человеком в Германию, а оттуда они до Брюсселя доберутся».

— Спасибо, — вздохнул Пестель. «Причащаться я не буду, а вот если бы вы мне почитали, — он взглянул на Евангелие, что лежало на столе, — я бы вам был благодарен, герр Рейнбот».

Пастор взглянул на него: «Вот же самообладание, через полчаса их на виселицу поведут, а он со мной беседует так, как будто мы на светском приеме встретились».

Синие, такие синие глаза все улыбались.

— Я смерти, герр Рейнбот, — сказал Пестель, — не боюсь. Я боевой офицер, я семнадцати лет в армии начал служить. Жаль только…, - он не закончил. Взяв Евангелие, он подмигнул Рейнботу: «Я сам вам почитаю. Я, хоть и в Бога не верю, но этого, — Пестель положил ладонь на книгу, — никто лучше не сказал».

У него был красивый, низкий голос. «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего. Любовь не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а радуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

— Но любовь из них больше, — закончил Пестель и отдал Рейнботу Евангелие: «Я готов».

Николай отодвинул шторку возка и велел Бенкендорфу: «Пойди, Александр Христофорович, пока их не вывели, прикажи для этого Пестеля веревку поменять, длиннее сделать. Пусть как следует, помучается, упрямец. Три средние веревки должны быть слабыми, напомни им. Что там с местом захоронения? — он внимательно посмотрел на собеседника.

Тот передал ему записку. Николай пробежал ее глазами и усмехнулся: «Решили в том же месте их выбросить, куда уже один труп вывозили. Во времена бабки моей, отсюда же, из Алексеевского равелина. Хорошо. Иди, — он кивнул, — передай распоряжение».

Бенкендорф ушел. Николай, раздув ноздри, вынул из кармана мундира ее письмо. Он уже распорядился доставить ее во дворец наутро, после казни. Жена с детьми была в Царском Селе — оправлялась после выкидыша.

— Никто мне не помешает, — Николай глядел на ее изящный почерк. Он опустил веки: «А если…, если она передумает? Бывает же такое. Вдруг она захочет остаться…, Господи, я ее всю жизнь холить и лелеять буду. Я же издал указ — жены бунтовщиков имеют полное право с ними развестись, и согласия мужей на это не надо. Некоторые уже подали прошения о разводе. Если Евгения Петровна останется, я даже ничего с этими Воронцовыми-Вельяминовыми делать не буду, пусть себе живут. И с ее родителями тоже, пусть в Англию возвращаются. Александрин может умереть, родами, она болезненная женщина. Наследник у меня есть, женюсь морганатически, ничего страшного. Господи, неужели такое случится, я и она, всегда вместе, у нас будут дети…, - он вздрогнул. Посидев немного, не двигаясь, император кивнул Бенкендорфу: «Пусть начинают».