Чтение онлайн

— Кофе, — строго сказала себе Констанца. «Покурить. Заняться главой о марше голодных на Версаль. Не смей! На следующей неделе ты его увидишь, и вы уйдете в Вандею. А потом вы всегда, всегда будете вместе».

Она так и стояла, застыв, с подушкой в руках, чувствуя, крупные, быстрые слезы у себя на лице. Констанца вздохнула. Всхлипнув, успокоившись, она стала убираться.

Ночь была холодной, на крыше дома дул пронзительный ветер. Лавуазье, подышал на руки: «Все готово. Миль пятьдесят вы пролетите, а больше вам и не надо».

Оболочка наполненного водородом шара, привязанного к трубе, чуть покачивалась. «За три дня все сюда из Арсенала перетащили, — вспомнил Федор, — собирать уже по ночам пришлось. Еще хорошо, что Робеспьер чердак здешний под охрану не поставил»

— Да мы раньше приземлимся, а там уже я придумаю что-нибудь. На юго-восток полетим, поближе к горам, — Федор перегнулся вниз и поглядел на подъезд дома: «Робеспьер, как с утра уехал, так и не появлялся, вот и хорошо. Мадемуазель Бенджаман удивится, меня увидев, но ведь она знает, что я жив — цветы ей доставляли, каждую неделю. Так дальше и будет продолжаться. По дороге я найду какие-нибудь клумбы, а в Вене с лавочником договорюсь».

— Я уверен, — бодро сказал Лавуазье, проверяя веревки, — что у вас все получится. Компас взял?

— А как же, — Федор похлопал себя по карману и вздохнул: «Я буду осторожен, все-таки есть опасность пожара. Пилатр де Розье так погиб, бедный, когда его шар загорелся. Так и не повторил путешествие Бланшара, не перелетел из Кале в Дувр».

Федор пригладил рыжие волосы и усмехнулся: «Побрился зачем-то с утра. Когда она последний раз меня видела, я был в сюртуке итальянского сукна и рубашке шелковой, с запонками этими, бирюзовыми, что мне Сиди Мохаммед подарил. А теперь — санкюлот санкюлотом. Хотя сабля при мне, — он положил руку на эфес и нащупал пальцами острые грани сапфиров.

— Говоря о Бланшаре, который вовремя уехал в Америку и там теперь летает, — усмешливо сказал Лавуазье, — в корзине два парашюта, по его заветам. Тоже шелковые. Я надеюсь, что они вам не пригодятся. И вот еще что, — он порылся в своей суме, — вчера днем смастерил, у себя в лаборатории. Много ты ими рулить не будешь, но пригодится.

Федор принял ручной пропеллер: «Спасибо. Если бы машину Уатта сюда приспособить…, - он похлопал рукой по корзине.

Лавуазье посмотрел на темное, затянутое тучами небо: «Мы с тобой были дураки. И Бланшар дурак». Он, почти на ощупь, стал что-то набрасывать в тетради. В разрывах облаков показалась бледная луна, и Федор посмотрел на рисунок: «Погибший Менье был прав, конечно».

Лавуазье поморщился, как от боли.

— Отличный математик, инженер — зачем он только воевать пошел? Ты помнишь, в M'emoiresurl’'equilibredesmachinesa'erostatiques он представлял рисунки летательной машины в виде эллипса? Сюда, — карандаш быстро чертил, — под хвостовое оперение можно поставить хоть десять машин Уатта, на угле. И оснастить эту машину рулем. Тогда станут возможны регулярные полеты по Европе…, - Лавуазье прервался и, почесал в голове: «Ладно. Это все потом, в деревне. Мы с Констанцей в Вандею уезжаем».

— Давно пора, — Федор смотрел на редкие фонари, что освещали мост на остров Ситэ. «Тогда я тебе блокнот верну, с той таблицей…»

— Не надо, — Антуан отвел его руку. «Пусть у тебя останется. И пусть…, - он помолчал, — пусть у вас все будет хорошо».

— У вас, — мрачно подумал Федор. Наклонившись, он шепнул: «Не надо бы тебе ходить в Комитет Общественного Спасения. Отправь жену в провинцию, забирай Констанцу и бегите отсюда».

Лавуазье покачал головой: «А если там какой-то несчастный, что рискует подняться на эшафот? Пока можно спасать людей, надо это делать». Он посмотрел на простые, стальные часы: «Спускай лестницу на балкон, ветер хороший».

— Спасибо тебе за все, — тихо сказал Федор, и они обнялись. «Храни вас Господь, — Лавуазье перекрестил его: «Подожди, пока я скроюсь из виду, и начинай».

Федор все смотрел ему вслед — уходящему вдаль по крыше, легкому, невысокому. Потом Лавуазье исчез в чердачном окне. Федор, вздохнув, стал разматывать веревочную лестницу.

Мишель сидел за столом в гостиной, грустно подперев щеку рукой, глядя на маленький глобус. Он повертел его: «Санкт-Петербург. Папа говорил, там очень красиво, почти как в Париже. И река, на которой есть лед. Где же папа, он все не приходит, и не приходит… — он оглянулся на дверь: «Сейчас мама принесет горячего молока, и надо будет спать ложиться. Она сказала — завтра на целый день гулять поедем, в Булонский лес. Каштаны будем жарить, и листья собирать».

Мальчик замер — на балконе, что выходил на Сену, показалась какая-то тень. Бронзовая ручка задергалась, и он услышал шепот: «Сыночек…»

— Папа! — мальчик бросился к нему. Федор опустился на колени и, удерживая его в объятьях, поцеловал: «Помнишь, ты просил на воздушном шаре полетать? Сейчас полетим, далеко-далеко…»

Федор почувствовал горячие слезы у себя на щеке. Мальчик плакал, обнимая его за шею. «Он сказал, — Мишель шмыгнул носом, — сказал, что ты умер. А я не верил, не верил…, Я молился Мадонне, чтобы ты вернулся. Папа, милый мой…, Сейчас я маму позову, — спохватился Мишель: «А она с нами полетит?»

— Конечно, — улыбнулся Федор, глядя на мальчика. «На мадемуазель де Лу похож, — подумал он. «Лицо у него доброе, не такое, как у отца. Ее лицо. Мой славный, а ведь придется с ними в Вене расстаться…, - он вздохнул: «Давай, подождем, пока мама придет. Здесь же она?»

Мишель кивнул: «Молоко мне греет. А его, — мальчик помолчал, — нет. Только охрана. Папа, а куда мы полетим?»

— Куда ветер погонит, — ответил Федор. Оглянувшись, он увидел на столе, рядом с глобусом, икону. Федор, посмотрел в зеленые, твердые глаза Богородицы: «И, правда, словно с Марты писали. Господи, хоть бы у них с Джоном все получилось». Он сунул икону в карман своей блузы, и услышал какой-то шум в передней.

Гневный голос Тео сказал:

— Оставь меня в покое, Максимилиан! Я тебе сказала — я участвую в твоих безумных церемониях только потому, что ты угрожаешь убить Мишеля. Но это, это…, - женщина задохнулась и твердо продолжила: «Ты не поставишь гильотину в соборе Парижской Богоматери, и уж тем более — не заставишь меня попирать ногами тело королевы, этой бедной женщины, у которой ты отнял мужа и детей, женщины, которая ни в чем не виновата!»

— Тогда Мишель умрет, — спокойно отозвался Робеспьер.

— Лучше я убью его собственной рукой и потом сама взойду на эшафот, — выплюнула Тео. Раздался крик боли, звон посуды, и Робеспьер завизжал: «Будет так, как я сказал, ты слышишь! Иначе ты сама встанешь у гильотины и отрубишь голову австриячке! Завтра ее казнят, а потом там же, в храме Разума, мы соединимся в обряде нового брака!»

— Не тронь меня, — угрожающе сказала Тео. Федор, потянувшись, закутал мальчика в кашемировую шаль, что висела на спинке стула. «Иди на балкон, Мишель, — спокойно попросил он. «Не бойся, с мамой все будет хорошо».