Чтение онлайн

– Нет, нет, - сказал кто-то из тех, что сидели у костра, - если начали, Хантингтон, то продолжайте. Давно мы вас не слышали.

Джон вытащил гитару, из старого, темного дерева, с потускневшими, перламутровыми накладками. Ливингстон помешал дрова в костре, они затрещали, огонь рванулся вверх. Джон, пробежав пальцами по струнам, запел, высоким, красивым голосом.

Он спел им балладу о ткаче, что не уберег свою любимую от поглотившего ее тумана, спел «Фабричный колокол», и «Черного Шахтера», а потом Ливингстон попросил: «Напоследок вашу любимую, Хантингтон. Пожалуйста».

– Are you going to Scarborough Fair?

Parsley, sage, rosemary, and thyme

Remember me to one who lives there

She was once a true love of mine, - пел Джон. Поднявшись, он, убрал гитару: «Спокойной ночи, господа».

Он сидел на берегу реки, слушая грохот водопада, смотря на отражение звезд в тихой, медленной воде. В Блумфонтейне Джон закупал в лавке провизию для экспедиции. Он возвращался из Кейпа, Ливингстон ждал его за рекой Оранжевой. Джон обернулся, услышав зазвеневший колокольчик.

Она зашла в лавку, невысокая, тоненькая, в траурном платье. На руках у нее сидел ребенок, лет двух, белокурый. Джон заметил светлые волосы, что выбивались из-под ее чепца. Хозяин заговорил с девушкой на голландском языке. Блумфонтейн основали англичане, но здесь было много буров. Джон увидел ее голубые, большие глаза. Догнав ее на пыльной дороге, извинившись, мужчина указал на холщовый мешок в ее руках: «Давайте, я вам помогу».

– Папа!
– потянулся к нему ребенок. Девушка, опустив глаза, покраснела: «Простите. Девочка маленькая, она не понимает...»

Ее звали Йоханна, она была вдовой голландского миссионера. Когда Джон, осторожно, спросил: «А что случилось с вашим мужем?», Йоханна вздохнула: «Он умер, на севере». Джон приходил к ней каждый день, в маленький, беленый домик, с распятием на стене гостиной, с вышитой, накрахмаленной скатертью на столе, играл с девочкой, пил чай. Прощаясь на пороге, он говорил: «Спокойной ночи, миссис де Витт, хороших снов вам и Адели».

Она стояла, прислонившись к косяку двери. Джон жил в единственной городской таверне. Возвращаясь к себе, он все оглядывался, пока дорога не поворачивала, пока огоньки ее свечей не пропадали в мгновенно наступавшей, южной тьме.

Йоханна играла ему на гитаре голландские песни. Как-то раз, вечером, когда девочка уже спала, он попросил: «Научите меня, миссис де Витт. Играть. Я хорошо пою, вы сами слышали. Это у меня от мамы».

Она наклонялась, прикасаясь к его пальцам, показывая ему, как перебирать струны. От нее пахло ванилью, сладким, домашним запахом. Джон, глядя на нее, улыбнулся: «Я очень люблю эту песню, миссис де Витт. Она английская, старая. Послушайте».

Женщина сняла чепец, ее светлые косы были уложены на затылке. Когда он закончил, Йоханна вздохнула: «Вы ее пели любимой девушке».

– Да, - тихо ответил Джон, - только это было давно, миссис де Витт. Шесть лет назад. Она замужем сейчас, в Америке. Спойте мне еще, - он передал ей гитару, их пальцы встретились. Йоханна, сглотнув, не выпуская его руки, прошептала: «Мистер Хантингтон...»

Свечи заколебались, она осторожно положила гитару на вытертый, старый ковер и Джон поцеловал ее.

Утром, едва открыв глаза, чувствуя ее тепло, он коснулся губами светлой пряди, что лежала на его плече: «Нам надо пожениться». Она молчала, перебирая его пальцы. Повернувшись к нему, Йоханна прикрыла глаза, как от боли: «Ее зовут Полина. Девушку, что ты любишь».

– Любил, - поправил ее Джон и почувствовал, что краснеет.

– Любишь, - повторила Йоханна: «Ты меня..., - женщина помолчала, - называл ее именем». Она присела в постели, накинув на плечи шаль:

– Ты спрашивал, как умер мой муж?
– она собрала растрепанные волосы на затылке.

– Его убили англичане, год назад. Сожгли школу, что он построил для детей туземцев, на севере, - у розовых губ легла жесткая складка: «Разорили миссию, а его повесили. Мы с Аделью были здесь, в Блумфонтейне. Ей тогда годик исполнился». Йоханна запахнула шаль и замолчала, глядя на серый рассвет в окне.

Джон не приходил к ней несколько дней, а потом негритянский мальчик принес ему в таверну гитару. Под струны была подсунута записка: «Прощай».

Он чиркнул спичкой и достал из кармана куртки последнее письмо от матери. Почерк был разборчивым. Джон пробежал глазами строки: «Врач говорит, что болезнь замедлилась, да и, я, сыночек, это замечаю. Это масло, не самое приятное лекарство на свете, но, видимо, придется его пить до конца дней моих. Отец твой ко мне не приезжает. Он все время на континенте, редко появляется в Англии. Дядя Аарон еще воюет. Тетя Вероника и тетя Сидония присматривают за Анитой, и часто гостят у меня. Пьетро в Индии, туда же отправляется и Питер, а потом он поедет в Кантон. О Марте Бенджамин-Вулф, к сожалению, ничего не слышно, как и о внуках дяди Теодора. Из Америки сообщают, что у них все в порядке. Пиши мне, мой дорогой сыночек, не забывай меня».

Джон затянулся папиросой. Мать никогда не упоминала о Полине, да и он и сам не спрашивал. Он убрал конверт, и, накрывшись курткой, устроился на песке. Как всегда, она оказалась рядом. От нее пахло травами, теми самыми, шалфеем, и розмарином, у нее были мягкие, нежные губы. Джон, не открывая глаз, улыбнулся: «Чайка..., Ты ведь меня не любишь, зачем ты приходишь?»

– Молчи, - она наклонилась и коснулась губами клыка, что висел у него шее: «Я, как любила тебя, Маленький Джон, так и буду любить. Всю нашу жизнь».

Он сжал руки в кулаки и все-таки постарался заснуть, под бесконечный, странно убаюкивающий грохот воды.

Влажным, розовым утром они прошли на пирогах две мили. Течение было сильным. Ливингстон, привстал в лодке, глядя в подзорную трубу на облако воды, что вставало над обрывом. Он покачал головой: «Незачем рисковать, гребем к берегу».

Джон несколько раз думал, что им это не удастся. Река настойчиво несла лодки к водопаду. Однако они, все-таки, тяжело дыша, вытащили лодки на песок. Ливингстон обвел глазами холмы на берегу: «Помнишь, Хантингтон, ты говорил, что здесь женщина похоронена, твоя родственница?».

– Это восемьдесят лет назад было, - вздохнул Джон, - ничего не могло сохраниться, мистер Ливингстон.

– Сам посмотри, - коротко велел ему путешественник.

Они поднялись на холм. Среди густой травы был видна горка камней. Крест был старым, выцветшим. Джон, опустившись на колени, пригляделся к выбеленному солнцем дереву: «Мария Кроу. 1757 - 1777». Он обернулся и увидел как люди, зачарованно остановившись на склоне холма, смотрят на реку.

Вода падала вниз, огромными, ревущими потоками. В облаке капель, поднимавшемся в небо, играла радуга. Джон отчего-то вспомнил тихую, узкую Темзу, ветви ив, купающиеся в заводи, пару белых лебедей и листья дуба, там, за океан отсюда, над зеленой травой кладбища, над серыми камнями могил.