Чтение онлайн

В Литовском замке, посмотрев на девушку в окошечко, через дверь, Дубельт, хмуро, сказал:

– Отменная память у тебя, Феденька. Впрочем, она у вас у всех такая, у хороших картежников. Та самая барышня, что Мандту ассистировала. Как подумаю, что она в спальне его величества отиралась..., - Дубельт скривился и велел: «Все, что хочешь, Феденька, то и делай, но чтобы она заговорила. Может, тебе в помощь дать кого-нибудь?
– он взглянул на красивые, холеные, с отполированными ногтями руки Воронцова-Вельяминова.

– Заговорит, Леонтий Васильевич, - пообещал Федор, - непременно заговорит.

– Чернышевского, - заметил Дубельт, принимая от Федора свою шинель, садясь в укрепленную тонкой броней карету, - Чернышевского ты у меня лично в Алексеевский равелин отвезешь, - он улыбнулся и пожал руку Федору.

Юджинию привели в простую комнатку, с деревянным столом и такой же лавкой, прибитой к стене. «Я требую, - девушка остановилась на пороге, - требую, чтобы с меня сняли наручники и пригласили швейцарского консула! Кто вы вообще такой?
– она гневно взглянула на рыжеволосого мужчину. Он, извинившись, снял сюртук и повесил его на спинку рассохшегося стула.

– Очень теплая весна, - усмехнулся мужчина, раскладывая по столу бумаги.

– Мадемуазель, - он посмотрел на Юджинию, - как я говорил, требую здесь я, а вы отвечаете. Сядьте, - он кивнул на лавку. Подойдя к девушке, мужчина разомкнул наручники.

Она потерла ноющие запястья: «Очень хорошо. Джон меня учил, стой на своем, вот и все. Главное, не ошибаться в мелочах».

Мужчина вынул запонки из манжет. Полюбовавшись игрой аметистов, он сунул их в жилетный карман, и немного закатал рукава рубашки. Юджиния заметила рыжеватые волоски на белой, ухоженной коже. «Внук дяди Теодора был рыжий, - вспомнила она: «Ерунда, он писал, с войны..., А потом пропал. Но если это была ловушка, если Марта у них? Нельзя им говорить о Марте, ни в коем случае, - напомнила себе Юджиния.

Мужчина выложил на стол серебряный портсигар: «Вы позволите?»

Юджиния кивнула. Он, заметив ее руку, тянущуюся к портсигару, убрал его: «Мне не нравится, когда женщины курят, мадемуазель». Мужчина чиркнул спичкой: «Расскажите мне о Женеве».

Он слушал, стряхивая пепел на пол, иногда делая пометки в своем блокноте. Потом он потер, нос, и весело заметил: «Врете вы отменно, фрейлейн Брандт. Лихо врете. Зачем вы явились в Россию? Во второй раз, я имею в виду, - он поднял бровь.

– Вы меня с кем-то путаете, месье, - устало ответила Юджиния: «Я вам говорила, меня зовут мадемуазель Эжени Ланье. Я швейцарка, приехала сюда устраиваться гувернанткой..., - она отпрянула. Мужчина бросил окурок на каменные плиты пола. Поднявшись, он дернул Юджинию за руку: «Пошли!»

Заломив кисть ей за спину, он вытолкал Юджинию из комнаты. «Мы вниз, - бросил мужчина жандарму, - откройте нам».

– Отпустите меня!
– возмутилась Юджиния, пытаясь вырваться. Он хлестнул ее по лицу. В голове сразу загудело, и она ощутила во рту вкус крови из разбитых губ.

– Тихо, - коротко велел рыжеволосый мужчина. Не отпуская ее руки, он повел девушку по узкой, темной лестнице.

В подвале было сыро, пахло чем-то грязным, мочой. Юджиния услышала голоса из-за железных, с решетками дверей. Мужчина прижал ее к одному из окошечек. Юджиния увидела маленькую, с деревянными нарами камеру. Несколько человек в серых халатах каторжан, остриженные наголо, играли в карты.

– Здесь мы держим тех, кто болен сифилисом, - уловила она вкрадчивый, спокойный шепот сзади. «Хотите провести с ними время, мадемуазель? Уверен, эти господа, - его дыхание щекотало ей ухо, - будут рады. Кто вы такая?
– мужчина еще сильнее вывернул ей запястье. Юджиния застонала.

Она упрямо помотала головой. Федор выругался: «Сучка. Ничего, я не отступлюсь». Он сам редко проводил допросы, для этого имелись другие люди. Однако Федор считал своим долгом знать обо всех технических новинках, да и просто не колебаться, если надо было использовать силу.

– Прекратите!
– успела выкрикнуть Юджиния. Раздался отвратительный треск, перед ее глазами встало черное облако. Девушка, потеряв сознание от боли, сползла в руки Федора.

Очнулась она наверху, лежа на лавке. Попытавшись приподняться, Юджиния поняла, что привязана. Боль в запястье была острой, резкой. «Надо опиум ей дать, - сказал человек в фартуке поверх сюртука, - перелом простой, но ведь она в обморок упадет, когда я лубок накладывать начну».

Рыжеволосый мужчина сидел на углу стола, вольно закинув ногу на ногу, покуривая папиросу. «Совершенно незачем, - оборвал он врача, - сделайте ей кляп и приступайте».

Он встал над лавкой, и посмотрел на бледные щеки, на закатившиеся, лазоревые глаза: «Вы поскользнулись и упали. Весна, еще кое-где лед лежит, - он пожал плечами и выпустил клуб дыма в лицо Юджинии, - такое бывает. Приступим, - велел он врачу.

Юджиния почувствовала, как ей грубо открывают рот, ощутила на языке волокна корпии, врач коснулся ее запястья. Она, прежде чем опять нырнуть в темное, густое облако, увидела, как рыжеволосый мужчина пристально разглядывает ее.

– Будто любуется - успела подумать Юджиния. Руку повернули, ставя осколки кости на место, и она сказала себе: «Я просто засну и не проснусь, вот и все».

Она очнулась на стуле. Рука была в лубке, косынка висела вокруг шеи. Юджиния, скосив глаза, увидела, что ее переодели. На ней был серый, грубый халат, такие же чулки, и растоптанные, старые ботинки.

– Фигура у нее отменная, конечно, - смешливо подумал Федор. Он подтолкнул к ней мизинцем папку: «Ознакомьтесь. Здесь по-русски написано, но я могу вам перевести».

– Я знаю, - измучено прошептала Юджиния, - знаю язык.

– Почему-то, - он привольно развалился на стуле и отпил кофе из простой, фаянсовой чашки, - я в этом был уверен. Читайте, читайте, - он кивнул на папку.

Юджиния прочла приговор девице Рябининой, Катерине Петровой, двадцати семи лет от роду, мещанке. За убийство сожителя на почве ревности, она получила десять лет каторги и вечное поселение в Сибири. Девушка подняла запавшие, наполненные болью глаза: «Я не понимаю...»

– Это вы, - весело улыбнулся мужчина: «Девица Рябинина сейчас лежит в морге, - он указал на пол, - здесь, в Литовском замке. Умерла от горячки, ожидая этапа. Она на вас похожа, тоже высокая, стройная, глаза синие. Красавица была, при жизни. Мы ее помоем, приоденем, - он все усмехался, - снабдим вашим паспортом, и перережем горло. Привезем труп в Сенную часть и вызовем швейцарского консула, - Федор поднялся. Потянувшись, разминая спину, он прошелся по комнате. «Ограбление. Девушка неосторожно зашла не в самые безопасные кварталы столицы, это случается, - он развел руками: «Вас похоронят на лютеранском кладбище, на Васильевском острове. Протестантская община, я думаю, оплатит погребение. Все-таки богоугодное дело, - он перекрестился.

– А я?
– Юджиния все смотрела на папку.

– А вы, - он усмехнулся, - поедете в Сибирь по этапу. Можете там всю оставшуюся жизнь доказывать, что вы мадемуазель Ланье. Вы не были в Сибири?
– поинтересовался Федор и ответил сам себе:

– Откуда вам? А я там вырос, - он наклонился над Юджинией, почти касаясь губами ее каштановых волос.

– Я вам расскажу, Катерина Петровна, - его голос был шелестящим, ласковым, тихим: «Сначала вы немного побудете в той камере, что я вам показывал. Сифилис каторжанкам не лечат. Его вообще плохо лечат. Приедете за Байкал с печатью в вашем деле. Вас отдадут в сожительницы такому же больному. На каторге мало женщин. Мы их не заставляем работать, они удовлетворяют, как бы это сказать, - Федор пощелкал пальцами, - естественные потребности мужчин. Сожитель вас будет бить, разумеется. Вы будете рожать детей, каждый год, тоже с сифилисом. Они будут умирать, а потом и вы умрете. Вы, - он отступил и оценивающе посмотрел на нее, - и пяти лет не протянете, думаю. Всего хорошего, Катерина Петровна, - он, шутливо, поклонился, - сейчас вас отведут в камеру. Этап через три дня. Счастливого пути, - Федор пошел к двери.