Чтение онлайн

Общие хронологические рамки исследования весьма широки. Хотя выделение какой-то протовепсской группы племен из общей массы прибалто-финнов состоялось, как можно предположить, в первой половине I тысячелетия н. э., все же имеется потребность в краткой характеристике этнокультурных процессов, протекавших на территории, занятой впоследствии вепсами, применительно к наиболее ранним этапам ее заселения и освоения. Важный период древневепсской этнической истории составляет IX — начало XII в. — время изживания элементов первобытно-общинного строя и утверждения феодальных отношений, интенсивных передвижений вепсов и оформления их как раннефеодальной народности. Следующий период — с середины XII до конца XV в. — из-за недостатка источников исследован с гораздо меньшей полнотой. Можно, однако, думать, что основное направление этнокультурного развития вепсов, развертывавшегося в условиях новгородского владычества и усиления русской колонизации, осталось прежним. Особая эпоха XVI–XVII вв. (по ряду соображений мы присоединяем к ней и XVIII в.) характеризуется усилением общения с отдельными «чудскими» народами (в частности, с карелами) и особенно тесным сближением с русскими.

К сожалению, эта периодизация имеет не столько организующее, сколько принципиальное значение: источники распределены хронологически столь неравномерно, что сейчас не может быть и речи о том, чтобы каждая глава исследования точно соответствовала каждому выделенному периоду в истории вепсов. По этой же причине в ряде случаев приходится пользоваться методами ретроспекции и экстраполяции.

Внутри глав для облегчения сопоставлений по возможности выдерживается единый порядок подачи материала, а именно: сначала излагаются необходимые историографические и источниковедческие соображения, потом рассматриваются вопросы расселения, затем описываются хозяйство и особенности общественного строя, далее приводятся данные о материальной и духовной культуре и быте, наконец, формулируются выводы этноисторического характера.

4

Накопление источников, освещающих этническую и этнокультурную историю вепсского народа, и исследований, интерпретирующих эти источники, идет довольно быстро. Их количество уже сейчас таково, что возникает потребность составления связного очерка об истории собирания и изучения этих данных. Однако выполнение такой задачи, постановка которой, повторяем, вполне назрела, наталкивается на ряд препятствий, преодолеть которые теперь еще трудно. Главное из них нам видится в разнородности самих источников и специальном характере трактующей их литературы, обсуждение которых должно вестись не только с точки зрения нашей конкретной задачи, что вполне под силу и отдельному исследователю, но оценка которых должна осуществляться с общих позиций и с учетом достижений причастных к делу наук и дисциплин, что требует объединения усилий уже целого коллектива. По этой причине пришлось отказаться от мысли написать самостоятельную источниковедческую и историографическую главу и предпослать ее основным главам, а ограничиться помещением в составе глав кратких разделов, содержащих самые необходимые сведения источниковедческого и историографического свойства. Здесь же будет уместно сделать несколько общих предварительных замечаний, выходящих за рамки тех конкретных экскурсов, которые включены в отдельные главы работы.

Как уже было сказано, в настоящем исследовании для воссоздания истории этнического развития и формирования культуры вепсов используются разнообразные категории и типы источников, содержащих требующиеся для этого сведения: различные виды письменных памятников (летописи, описания путешествий, писцовые книги, акты и проч.), данные языкознания (топонимика, культурная лексика и лексика заимствований, факты диалектологии и проч.), археологические свидетельства (инвентарь из курганных некрополей юго-восточного Приладожья и проч.), материалы антропологии (скульптурные реконструкции по краниологическим данным, данные об обследовании живых объектов), фольклорные материалы (исторические предания и легенды) и этнографические описания. И хотя реальные доли участия каждого из перечисленных типов источников в освещении изучаемых процессов неодинаковы, роль любого из них не может быть уменьшена без ущерба для результата всего исследования. Наряду с этим нелишне отметить, что в основу работы положены все-таки свидетельства письменных источников, показания которых поверяются и корректируются всеми доступными средствами.

Несмотря на то что в целом количество используемых в работе источников велико, их распределение по отдельным периодам и географическим районам оставляет желать лучшего. Особенно слабо обеспечены источниками наиболее ранние периоды истории вепсского народа. Сравнительно мало сведений имеется о вепсах, расселившихся на далекой северо-восточной окраине области их обитания — в Заволочье. Это обстоятельство заставляет особенно бережно обращаться с имеющимися немногочисленными источниками, относящимися к периодам и местностям, слабо ими обеспеченным.

Заслуживает упоминания и нуждается в специальной оговорке также вопрос о том, насколько полно зарегистрированы и изучены в настоящей работе источники, в составе которых можно ожидать обнаружения фактов, касающихся вепсской истории. Мы стремились, разумеется, к максимальной полноте. Для этой цели использованы и уже известные опубликованные источники, и впервые вводимые в научный оборот материалы, хранящиеся в архивах и музеях, и сведения, собранные во время экспедиционных этнографических обследований вепсов и соседних с ними народов.[2] Но было бы, по меньшей мере, наивно полагать, будто мы исчерпали все возможности пополнения фактической основы изучения поставленной проблемы, будто круг источников замкнут и нет надежды сколько-нибудь заметным образом его расширить. Опыт, правда, показывает, что рассчитывать на скорое приращение некоторых категорий письменных источников не приходится: такие находки редки. Вместе с тем если исключить эти категории, то уже теперь без боязни серьезно ошибиться можно предсказать сильное возрастание в будущем количества и роли данных археологии, языкознания, антропологии, этнографии и фольклора. Труднее прогнозировать, насколько сильно скажется это обстоятельство на выводах, которые теперь приходится делать, основываясь на наличном материале. Есть основания предполагать, что в ближайшем будущем поводов для коренного их пересмотра не возникнет.

Самый факт принадлежности вепсского языка к прибалтийско-финской группе финно-угорской языковой семьи, факт, установленный еще в 20-е годы прошлого столетия, определенно указывает направление, в котором должно вести работу по выяснению этногенеза вепсов; факты, отражающие историю языковых контактов вепсов с другими народами (заимствованная лексика и т. д.), подсказывают пути и приемы определения этнокультурных взаимодействий. Неудивительно поэтому, что лингвистика, ранее других наук сформировавшаяся в самостоятельную отрасль знания, и здесь, как и во многих других случаях, оказалась, так сказать, в авангарде и по постановке проблемы, и по приступу к практическому ее исследованию. Этот приоритет языкознания, кстати сказать, отчасти сохранившийся и до сих пор, породил некоторую недооценку выводов других наук, поставил лингвистов до известной степени в особые условия, в которых им принадлежала роль не только инициаторов, но и судей: ими произносилось последнее слово при определении истинности той или иной теории, касавшейся вопросов этногенеза и начальных этапов этнического развития вепсов. Недаром большая часть таких теорий сформулирована именно языковедами.

Несмотря на то что постепенное накопление самых разнообразных материалов, сопровождавшееся их критической оценкой, должно, казалось бы, способствовать прояснению проблемы, этого, в сущности, не происходило. Здесь сказывалось не только непонимание исследователями внутренних связей между различными сторонами процесса этнокультурного развития вепсов и разнородными фактами, отражающими эти связи, но и отсутствие верных методологических предпосылок, преобладание в науке идеалистических социологических концепций как общего, так и более частного порядка, в которых нашли выражение далеко не одни лишь научные поиски и заблуждения того или иного ученого, но также интересы господствующих классов.

Так, взгляд крупнейшего русского дворянского историка H. М. Карамзина, будто древняя Весь была ассимилирована славянами и исчезла с исторической арены, не оставив после себя никакого потомства (который сам по себе, вероятно, отразил тогдашнее состояние источников),[3] оказался очень созвучен всему великодержавно-националистическому направлению государственной политики царского правительства России. Так, теория выдающегося языковеда А. И. Шегрена о происхождении вепсов от племени Емь (Ямь), переселившегося будто бы из области Заволочья на рубеже I и II тысячелетий н. э. в Финляндию и составившего ядро финского народа, оказалась очень существенным моментом в идеологии националистической финской буржуазии. Так, концепция известного шведского археолога Т. Арне о скандинавской (шведской) колонизации Приладожья в IX–XI вв. н. э. явилась немаловажным звеном в цепи давних и до сих пор не прекращающихся попы на ток обосновать антинаучную «норманнскую» теорию, отрицающую самостоятельность государственного и культурного развития Руси.

Надо ли говорить, что существуют и другие концепции, ошибочные в самой основе, идейная направленность которых проступает не столь явственно («угорская» теория Д. Европеуса, тенденциозные характеристики вепсской культуры в отдельных обобщающих работах финских буржуазных этнографов, примитивная теория вепсского этногенеза В. Н. Майнова), концепции, идущие вразрез с показаниями фактического материала, полностью игнорирующие материальные условия, в которых протекали этнические процессы. Разумеется, в работах исследователей дооктябрьского периода содержатся не только ошибочные положения. Наряду с ценным фактическим материалом в них высказываются и верные мысли (это относится в особенности к сочинениям Е. В. Барсова, П. С. Ефименко, H. Е. Бранденбурга, А. А. Спицына и др.), развитие которых составило хорошую традицию, продолженную после Октября.

Пробуждение к сознательной жизни, приобщение к самостоятельному историческому творчеству в советскую эпоху всех народов нашей страны, в том числе и малых народностей, способствовали расширению научного интереса к проблемам их происхождения, истории формирования их культур и т. д. В оживленных творческих дискуссиях широко освещаются вопросы этнокультурной истории, в частности, финно-угорских народов. Исследователи сосредоточивают свое внимание на выработке методологических основ подобных исследований. Усиливается собирательская деятельность (возрастает число экспедиций, возрождается краеведение, создаются музеи).