Чтение онлайн

Она отложила трубку и, не открывая глаз, откинулась на спинку скамейки.

– Он выиграл, - ответила устало и немного грустно.
– Добился своего. Чемпион по трем версиям... И что это значит...

Она поджала губы и замолчала.

Я спрятала руки в карманы толстовки потому, что сцепляла и расцепляла пальцы в замок, и никак не могла это прекратить. Сказала себе вслух:

– Все хорошо, - а фраза прозвучала как вопрос.

– Не знаю, - ответила Маргарита Васильевна.
– Мне не понравился его голос.

Я едва сдержалась, чтобы не полезть за своим телефоном и не почитать новости, но княгиня сама пришла мне на выручку.

– Спроси, пожалуйста, Андрея, все ли хорошо с моим внуком. Я знаю, они многого мне не говорят, но ты же ничего не будешь скрывать.

А вот это был уже не вопрос.

– Безусловно, - отозвалась я и вытащила мобильный из кармана.

Конечно, первым делом я написала Андрею, но так как отвечать он снова не спешил, вторым шагом я зашла почитать новости. И сердце затарабанило, как бешеное.

"Бой года может закончиться трагедией"

"Соперник Белоозерова после двенадцатого раунда впал в кому"

"Нейрохирурги борются за жизнь бывшего чемпиона"

"Мы все будем верить в лучшее: россиянин Михаил Белоозеров поддерживает близких и родных своего соперника..."

Одна фотография сменяла другую. Оба боксера выглядели дико - Михаила я вообще не узнала, у второго парня лицо походило на отбивную. Меня замутило, пульсирующей болью отозвался шрам.

Как люди могут на это смотреть? К чему подобная кровожадность?

А эти парни, за что они бьются до последнего?

И тут же пришло сообщение от Андрея.

"Привет, дорогая. Тяжелый бой. Михаил в норме".

Все.

– Что там?
– спросила Маргарита Васильевна.

– Пишет, что бой был трудный, и Михаил в норме, - ответила я.

– Сердце не на месте, - княгиня отвернулась.

Свое я вообще не могла успокоить. Меня дергало, как неврастиничку. Про фотографии и заголовки надо было забыть как можно быстрее.

– Давайте, я вам почитаю?
– схватилась я за соломинку.

– Да. Пожалуй.

Я перевела дух, отстраняясь от воспоминаний и собственных страхов. Так вышло, что настоящее пугало меня только тогда, когда было слишком похоже на прошлое.

Я панически, до истерик и обмороков, боялась летать на самолетах - и это была закоренелая фобия с корнями от посттравматического синдрома.

Я не могла смотреть, как люди жестоко бьют друг друга - меня били, и это было больно. А ещё жалко, потому что я не могла ответить.

Иногда настоящее нужно лишь для того, чтобы забыть прошлое.

Только помогая кому-то, растворяясь в чужой жизни, я могла не бояться воспоминаний, могла противостоять им. Смерть повторялась, но с кем-то мы пытались ее отсрочить, с кем-то отодвигали ее в далекие дали, а с кем-то... делили последние дни. Мне необходимо было думать о других.

Потому что думать о себе у меня не хватало сил.

Соперник Михаила, тридцатипятилетний Эмиль Сандерс, умер через двое суток после боя, не приходя в сознание.

Мороз явился внезапно - ещё вечером было тепло и тихо, и по этой самой тишине, неслышно и мягко, как туман, ночью прошел снег. Проснувшись и выглянув в окно, вместо привычной темноты раннего часа я увидела жемчужный полумрак снежного рассвета. Снег падал не стеной, а как-то порядочно, снежинка за снежинкой. И лес перестал быть голым, и луг принарядился, а между ними заблестела лента речки - серебристая, яркая, заметная даже в полутьме.

Пару недель мы с Маргаритой Васильевной сидели в поселке. Снег шел несколько дней, замело, как говорится, все дороги, все пути. Запасов хватало. Заглядывал Олег, навязывался в гости, но я, конечно, его тактично отшивала. Утром мы бродили по саду, выгуливали Мозеса (так кота назвала княгиня), которому снег пришелся по душе. Я лепила снеговика - огромного, в мой рост, Мозес мешал мне, воруя шишки и ветки, а Маргарита Васильевна, улыбаясь, наблюдала за нами. Вечером мы после ужина пили чай с айвовым вареньем и смотрели сериалы.

– Тебе не скучно здесь?
– как-то спросила Маргарита Васильевна.

– Что вы... Мне здесь прекрасно.

Она, довольная, кивнула.

К началу третьей недели до нас добрался Федор, а к концу - Соня. Приехала рисовать и привезла мне мольберт, бумагу и краски - целую сумку.

– Да я не буду рисовать!
– возмущалась я, разбирая подарки.
– Это все лишнее!

– А за компанию?

За компанию все оказалось гораздо проще. Соня болтала, смеялась, пререкалась с бабушкой, задавала Мозесу риторические вопросы и не умолкала ни на минуту. Под ее трескотню мне рисовалось легко, без лишних мыслей. Кто бы мог подумать, что в компании мне будет так просто вернуться к творчеству!

Соня осталась у нас на несколько дней, и это были чудесные дни - я начала картину и почти закончила ее, Соня писала зиму, а Маргарита Васильевна критиковала нас не зло, но строго.

– Вера, что с головой у ребенка? Неужто она шестиугольная?

– Ба, так модно.

– Не в Вериной технике. А у тебя тени на заборе не с той стороны. Вы очень невнимательные.

К концу недели подошло к концу и варенье, и терпение княгини, и Соне недвусмысленно намекнули, что пора бы и честь знать. Соня не обиделась и, взяв с меня обещание в воскресенье съездить с ней за новогодними украшениями и подарками, собралась отбыть с родового гнезда вечером, упав соседям на хвост.

– Как раз картину закончу, - заметила она, отступая от мольберта и оглядывая свое творение - забор, занесенный снегом, с черным котом поверх сугроба.

Мы рисовали на закрытой веранде, окна которой выходили на сад и чуть-чуть - на руины. Тут было довольно прохладно, но все равно уютно. Маргарита Васильевна обычно сидела в нише, на кушетке, и играла там с Мозесом, а когда мы ей надоедали - уходила в гостиную - смотреть телевизор.

– А тебе ещё много, Вер?

– Нет, пару мазков.

Соня глянула мне через плечо. Я рисовала "Одиночество".

– Тоскливенько, - заметила художница.

– А я и не хочу "веселенько".

– Кто бы сомневался.

– Соня, оставь Веру в покое. Ее рисунок очень...
– Маргарита Васильевна запнулась, подбирая слова.

– Атмосферный.

Соня резко повернулась и, завизжав, бросилась в объятья брата, который замер у входа на веранду. Маргарита Васильевна едва сдержалась, чтобы не вскочить с кушетки и, уняв порыв, поднялась медленно и величественно. А я, держа кисти в одной руке, а другой поправляя волосы, наблюдая за тем, как Михаил бросает спортивную сумку на пол и обнимает сестру, спросила совсем не то, что хотела: