Чтение онлайн

Шел бетон. От растворного узла, огибая полукольцом тяговую подстанцию, пролегла дорога — километра полтора грязищи, непроходимой, непроезжей, гибельной для всякого передвижения. Грязища научно называлась коммуникацией. Название в конце концов было верно. Самосвалы с бетоном двигались вплавь в липкой жиже по оси, но двигались без задержки. Машины опрокидывали кузова и уходили. Серая лава сползала по желобам прямо в тело фундамента. Бетонщицы в брезентовых штанах тыкали в месиво электрическими вибраторами. Девки были горласты, сводили счеты, но работу не забывали. Шагах в десяти от бетонщиков мерно падал, поднимался и уходил в отвал ковш экскаватора. Степаново опасение подтвердилось: бетонщики наступали на пятки.

Священник долго стоял. Он был уже отовсюду замечен. Подошел к нему человек какой-то. Среднего роста, средних лет, со средним умеренно-вежливым наклонением головы. По-видимому, образование у него тоже было среднее.

— Извиняюсь, гражданин, вам кого? — спросил этот среднеарифметический человек.

Тут бы и спросить о Карякине, не укажут ли, где он живет. Но Александр вместо того сказал, сам не зная зачем:

— Мне никого…

Поправить дело было уже нельзя.

Подошедший умеренно улыбнулся.

— Так. Никого, значит… Ну, а то, что стоите тут, — это как бум понимать?

— Я понял так, что тут нельзя находиться. Извините, я уйду.

— Очень правильно поняли.

В самом бы деле уйти, но Александр не двинулся с места. Этого человека он видел где-то. Ну как же! Он встречал его на рынке в свой памятный день. Светозарный юноша — как же! Это он призывал собирать лом и макулатуру. Отец Александр очень обрадовался.

— А я вас знаю! — сказал он очень глупо.

Положительный человек несколько раз моргнул и отступил назад.

— Этот вопрос вы, гражданин, не продумали. Я в церковь не хожу. Вот так… А нелегкое дело, видать, уловление-то душ, вербовочка, так сказать. В племя Христово…

Отец Александр покраснел. Он резко повернулся И пошел напрямик по битому кирпичу. Он себя презирал. Осторожный человек, как он мог повести себя так неловко! У дороги надо было прыгнуть через колею. Он подобрал рясу, как юбку. Над ним смеялись — он слышал. Провал, провал! Восстание было подавлено еще до набата. И он, предводитель восстания против себя самого, спасался бегством.

За мостом, на своем берегу, он немного успокоился и пошел не домой, а задворьями на пустырь, к сплавной будке. Оставшись один, он сумеет успокоиться до конца. И может быть, ему удастся на этот раз обдумать себя до конца.

Люба сидела на кирпичах лицом к простору.

С самого того дня, когда отец Александр был у них в доме, Люба с ним не встречалась. Сердце ее стало входить в берега. Но происшествие в клубе всколыхнуло Любу опять. Ей казалось: из всех, кто там был, только она одна поняла отца Александра так, как желал бы того он сам. Пусть повторяют на все лады, что вера в бога — невежество. Сами они от невежества… Она должна была его поддержать.

К прежней Любиной тайне — тревожной и стыдливой — прибавились гордость и чувство товарищества. Теперь влюбленность ее была надежно укрыта этим бодрым, открытым и бескорыстным чувством. Гордости и товарищества не стыдятся. Люба, не стыдясь, искала отца Александра, чтобы сказать ему, каков он есть человек. Он для нее остался высок. Люба домой ходила к нему, и ничего. Как будто она приходила к подруге своей, к Симе.

— Здравствуйте, Александр Григорьевич! — звонко сказала Люба. — Я вас искала, а вас нигде нет.

Отец Александр скрыл, как мог, досаду: он обещал не встречаться с Любой.

— Я о вас думала. Вот есть люди, которые заняты только собой…

— По-твоему, я занят собою меньше?

У Любы была приготовлена речь. Зачем же он так бесцеремонно ее перебил! Но как ни обидно ей было, она не обиделась.

— Да! — твердо сказала она. — Потому что у вас есть вера и убеждение.

— Я не верю в бога, — произнес он скучно, будто вывеску прочитал.

Люба усмехнулась только: может ли это быть?

— Вы расстроены. Когда человек не в себе, лучше не поминать о боге.

Она его учила. У нее был учительский тон и учительский вид. Перед ним стояла его наставница. Отец Александр вспылил.

— Бог, бог! — оборвал он ее. — Что ты понимаешь, девчонка! Я учился больше тебя. Я просидел сотни ночей над историей, философией, математикой. Я искал бога. Но теперь я спрашиваю: сама идея бога, для чего она человеку? Конечно, это давно не вопрос. Смешно, что я кричу об этом. Я кричу оттого, что вера меня измотала. И истратил силы на пустое верчение вокруг себя самого. Я открыл тьму истин, давно до меня открытых. А мог бы быть ученым…

Внезапно он утих: напрасны речи, не может она понять всего.

Он пошел прямиком через старые огородные гряды, уже поросшие желтыми головками мать-мачехи. Любе нельзя было его отпустить.

— Я не верю вам! — крикнула она вслед. — Нельзя жить без святого. Бог должен быть!

Александр обернулся, постоял, раздумывая. Вдруг с той же решимостью он пошел обратно. Люба приготовилась к его гневу. Пусть!

Но он кричать не стал.

— Бог — это ты, — сказал он ей тихо. — Все люди в одном лице — это бог. Человека пугает сложность его души. Человек не выносит собственной глубины. Он хочет освободиться от самого себя и потому свои достоинства приписывает богу. Бог — ты сама…

Люба с жалостью и укором покачала головой:

— Зачем же вы смеетесь?

— Смешно, правда? — подхватил Александр. — Человек молится себе самому. Нам с тобой это уже не смешно.

— Бог нужен, — упрямо повторила Люба. — Я тоже так думал!

Отец Александр взял ее за руку и увлек к будке, словно только в этом месте и можно было понять то сложное и то многое, что не мог до конца понять он сам.

— Я тоже так думал! — повторил он. — Я верил, что есть, что должна быть высшая воля, высшая правда, эталон совести, начало всех начал. Нет этого! Дорогая моя, все в руках людей. К сожалению. Судьба наша трудней, чем мы думали: нам нужно делать ее самим. Человек велик и свободен — вечная драма! Легче, если бы человек не был так велик и если бы по жизни его водил за ручку бог. И вот еще что, послушай меня, послушай! Современный практицизм — он что, по-твоему? Он от безбожия! Эге! Если бы современные люди действительно нуждались в боге, они давно бы уже выдумали себе бога иного. Он был бы экономист, философ, поэт-жизнелюб. Это был бы бог-богоборец, потому что нельзя же в наш век поклоняться доисторическому дикарю. Библейский бог — тупой, кровавый тиран. Его жестокость к людям бессмысленна. Почитай-ка Ветхий завет.

Люба стояла у мокрой стены. Близорукий отец Александр был перед ней глаза в глаза. Ей некуда было отстраниться, чтобы увидеть его хорошо. Из-за этого она плохо его понимала. Он оделял ее червонцами из духовного клада, которым владел. Не хотелось их брать, в них была одна горечь.

— Есть и Новый завет. Есть Христос, — возразила она для того только, чтобы он не молчал, чтобы вел ее дальше.

— Христа я разлюбил.

Верилось, что любовь в нем была. И то, что теперь ее нет, — потеря. Он отошел и сел на всегдашнее свое место, на стопку кирпичей.