Чтение онлайн

…А тем временем Петрович рассказывал Тоньке, как прошли в деревне похороны Серафимы:

— Я уж после обеда в деревню нагрянул. Думал, что закопали Симку, не дождавшись меня. Но нет, вкруг избы полдеревни народу собралось. И откуда столько привалило их? Я разом к Катьке и дознаюсь, хватит ли на эту ораву самогону и будет ли чем его загрызть, хотя бы первый стакан. А она сидит у гроба, как окаменела. Никого не видит и не слышит. Вся в черном, сама синяя. То ли от страху, иль с перепоя, не могу врубиться никак. Я ее от гроба оттащил на кухню. Она только тут меня увидела и признала. Да как заголосила! У меня мурашки из всех дыр повыскакивали со страху. Никогда раней не слыхал, чтобы вот так живые бабы выли. Ну, кой как угомонил. Оказалось, что у них уже все имелось. И самогону хоть залейся, и жратвы на всю деревню. От того и сползлись, что прослышали про запасы загодя. Не будь их, никого дубинкой не загнал бы проводить Симку. Ну да ладно про все похороны. Конягу председатель колхоза не дал, базарил, што Симка недостойная алкашка, а потому кобылу не дадут, пусть ее на погост как хотят тащут. Ну чего делать? Показал мужикам на штоф самогону, они, как ухватили тот гроб вместе с Симкой и бегом на погост, — усмехнулся дед, вытирая слезившиеся глаза.

— Ну, так-то малость путаница приключилась, заместо чинной, провожальной песни, какую вслед кажному упокойнику пели, наши носильщики, пусть их Господь всех простит, вдруг в один голос завопили:

…нас не догонишь, нас не догонишь!

— А кому оне потребны, каб их догоняли? Молодь деревенская следом бегит и хохочет во все горло, будто не на похороны, а на гулянку возникли. Батюшка втихаря так напоминался в кладовке, что все перепутал и, благословив крестом провожавших, пожелал всем «Со святыми — в упокой!». Пока мы подоспели на погост, несуны уже гроб закопали, не дав никому даже проститься с Серафимой. По горсти земли никто не кинул ей на гроб. А батюшка отходную не успел спеть. Все спешили на поминки. Ох, и громкие они получились! Их цельный год не забудут деревенские. Все песни спели. И вчерашние, и нонешние, кто что вспомнил.

— За поминальным столом пели?

— Ага! А что я мог? Всем варежки не закроешь. Сделал замечанье, а мне в ответ:

— Ты, Петрович, захлопнись! Симка свойской бабой была, умела и любила жизнь. И выпить никогда не отказывалась. Пусть ей и там, на небесах, будет весело. Проводим, как ее душе хотелось, без грусти…

— А от чего бабка умерла? — спросила Тонька.

— Перебрала с вечера. Под утро сердце не выдержало и сдало. Пока врача вызвали, она уже душу отдала Богу.

— Ты сам что так долго там пробыл, я уж наполохалась, не приключилась ли с тобой какая беда?

— Тут разговор особый. Тонкий. Мать твоя, Катерина Васильевна, вовсе очумела. Встала из-за поминального стола и отказалась вместе со всеми почтить покойную. Ушла за сарай с воем и так до темна не мог ее в избу воротить. Обиделась она на всех деревенских за глумленье. И меня обложила грязно за то, что дозволил на поминках гульбище. И все просила прощенья у Господа и Серафимы за такие похороны. А на утро никого не пустила в дом, опохмелиться не дала. Хочь вся деревня к ней стучалась, — откашлялся старик и продолжил посерьезнев:

— Утром, чуть свет, глянул, Катеринка уже на ногах, куда-то сбирается. Одежку в узелок складывает. Я и спросил, куда навострилась? Она мне сказывает:

— Прости, отец, ухожу в монастырь навовсе. Не хочу серед энтой деревенской мрази жить, в грехе и пьянстве. Стану перед Богом до конца дней замаливать грехи, свои и мамкины. Шибко виноваты мы с ней перед Создателем за все прожитое. Может что-то простится нам. Не хочу, чтоб меня хоронили как мамку и с похорон попойку устроили. Стыдно мне и обидно за нее. Давай простимся и пойду я, покуда никто в деревне не проснулся…

— Тут я озлился. И спросил Катьку, а кто могилу матери доглядит окромя тебя и приведет ее в порядок? Кому доверишь, чужим рукам? Вот этим своим деревенским, чтоб они погост Симки испоганили?

— Вы с Тоней не оставите и навестите могилу матери. Не оставите недогляженой и забытой. Какая бы ни была, она всем нам жизнь дала. Про это помнить надо, а плохое простить и забыть, потому что перед Богом она, Он всем судья.

— Молиться и просить о прощеньи можно и дома. Для того не обязательно в монастырь уходить. А и кто там ждет тебя? Ты серед люду свое докажи, какая теперь стала, что поняла прошлые грехи и живешь иначе. Глядя на тебя, и у других разум и советь сыщутся. Ты от люду хочешь спрятаться в монастыре, но от себя не убегишь. Коль вздумала жить чисто, дыши открыто. И будешь в кажном дне и шаге видна Богу! В монастыре таких как ты много. Там немудро устоять. Спробуй в деревне, одна, выдержать, глядишь, за тобой другие потянутся, — говорил я ей.

— Катерина задумалась. А я продолжил:

— Оно ж опять и девять, и сорок дней надо отметить. И годовины сделать для покойной, иначе обидится, достанет и в монастыре. Я с Тоней не смогу всякий раз приезжать. Оба работаем. Неможно отпрашиваться часто. Начальство такое не любит. Уволят. А нам Кольку надо на ноги подымать. Глядишь, огород посадишь, подмогешь харчами. Хватит на моей шее ехать. Пора самой за дело браться. В монастыре тож не токмо молятся, а и работают дотемна. Сам такое много раз видывал. Там отлежаться не дадут, ленивых не держат, гонят прочь. А про вас с мамкой какая молва шла? Возьмут ли тебя в монашки еще неведомо! Исправляйся, где грешила. Выходи в человеки в своем углу. А Господу праведник повсюду виден… Так-то и уломал ее, убедил, осталася в деревне. Обещала навещать нас, когда оказия будет. Но семь ден ни капли в рот не взяла. Хочь много уговаривали, удержалась от соблазнов и не поддалась. Впервой от денег отказалась и не взяла. Сказала, что сама обойдется. Ну, дай ей Бог силы!

— Нет, не устоит она. Слабая, надолго не хватит Я ее знаю. Не впервой ей завязывать с пьянкой и начинать снова. Как бабка помрет. Этих и могила не выправит! — не поверила Тонька матери. И рассказала деду, как жила она здесь в его отсутствие:

— К нам даже полковник приходил свататься.

— Иди ты! Вот это подвезло! — загорелись глаза Василия Петровича.

— Тот полковник уже в отставке. На пенсию вышел, — рассмеялась Тонька. И добавила:

— Весь лысый, как коленка. Пузо как у беременного. Он даже ног не видит. И знаешь, сколько ему лет? Шестьдесят два! Жених выискался, почти твой ровесник! А еще с запросами! Бритый клоп! Выперла его, выгнала взашей!

— А за што? — спросил Петрович.

— Ну, мне смешно и интересно стало, зачем я ему нужна? Ведь у этого отморозка дети старше меня. И трое внуков уже школьники! А он, паленый баран, ухмыльнулся и хвать меня своей лапой меж ног. Я как вмазала ему по морде, чтоб остыл малость. Он еле на мослах устоял, солдафон вонючий. И велела ему убираться вон! Так эта беременная гнида как развонялась здесь. Меня обзывать начал. Помогла ему

выскочить во двор и приказала забыть адрес и номер телефона. Вот такой жених у нас побывал, чтоб его черти взяли! — ругалась баба.

— Хм-м! А к мине в деревне, вот смех, две бабы подвалили. Взамуж просились, каб в город взял с собой. Одной годов сорок, другой за полтину перешло. Но обе ядреные, крепкие кобылы. Обе одиночки и бездетные. Раней жили семьями. Но у первой мужик, как сбег в заработки, так и не воротился с городу. А сын в реке утоп пять годов назад. Вот и кукует сиротиной в свете. У другой мужика подруга увела, а сын в армии погиб. Ну, што поделаешь? Беда одна по свету не шляется. Побазарил с ними и отказался от обоих. Запили бабы с лиха. Просвета в жизни не видят. А у кого он имеется? Я вон тож безбабный, зато не сирота. Вы имеетеся, мои кровинки! Да Катька, Слава Богу, покуда живая. Тож своя! Глядишь, и у ней мозги проклюнутся, оно и пора! Не век травке зеленеть!

— Дедунь! А ты от баб отказался, потому что обе пьют?

— На поминках обе до визгу наклевались, то своими глазами видел. Хоть на алкашек и не похожи. Обе причесанные, умытые и одеты опрятно. Здесь, может дорвались как все. Я не спрашивал. На што брехать? Другая в сердце вошла занозой. И как ни ковыряй, не выходит оттуда. Каждый день в глазах Степановна стояла, единой звездой предо мной была. И все звала скорей домой воротиться. Смешно, зачем я сдался ей?

— А она каждый день про тебя спрашивала. И все переживала, уж не занемог ли ты там? — вспомнила Тонька.