Чтение онлайн

— Так уж и любому! — не поверил Федька.

— Вчера к ней один дяхон приперся. Такой толстый и лысый, они с мамкой про чего-то говорили. А потом мамка как крикнет ему:

— Вон отсюда, козел!

— Тот колобок не схотел выкатываться. Тогда мамка его за шкирняк во двор выкинула. И пообещала голову на жопу свернуть, если опять придет.

— И зачем она всякую шпану в дом пускает? — поморщился Федька.

— Он не вовсе шпана! Военный! Его полковником зовут! Так знакомился. Я такое имя и не слыхал. Потому колобком назвал.

— А зачем приходил?

— Не знаю. Мамка ничего про него не говорила, только ругалась совсем матом. Мне не велят те словак повторять.

— Ну а нынешний чего пришел?

— Он уже в другой раз! Мишей его звать. Мама: про него пока молчит. И я ничего не знаю.

— Он путевый мужик?

— Не знаю. А конфетов не принес. Все с мамкой говорит. Меня не увидел, я к нему тоже подходить не хочу. Он тоже вовсе чужой. Я с такими не дружу.

— А почему ко мне перестал приходить?

— Наши не велят. Дед тебя ругал. И грозил, если у тебя увидит, ухи оборвет вовсе и самокат спрячет.

— За что осерчали на меня?

— Мамка тебя кобелем звала и сильно плакала! Дед ругался и не велел к вам приходить. Грозился, побить, если в двор покажешься.

— Круто! — усмехнулся Федька. И спросил:

— Наверно мамка папку тебе ищет?

— А разве чужой дяхон может совсем своим папкой стать? — округлились глаза Кольки.

— Случается иногда, если хороший попадется.

— Чужие хорошими не бывают, — ответил мальчишка совсем по взрослому.

— А ты сам кого в папки хочешь?

— Тебя выбрал. Ты совсем свой. Но только не получается, наши не хотят. Один я. А в семье так не бывает. Если папка, его все должны любить. Видно долго будем искать, пока совсем большим сделаюсь. Только зачем взрослому дядьке чужой папка? — смотрел Колька на Федора.

— Давай сюда жиклер вставляй. Да не спеши, бережно ставь на место, — учил Федька.

— Ага! Иль не видишь, дед идет. Вернулся с деревни. Он мне сейчас вставит! — шмыгнул пацан со двора и подскочил к Петровичу, какой и не увидел, откуда выскочил Колька.

Федька облокотился на забор, смотрел на соседа в упор. Поздоровался, спросил старика о здоровье, тот отмахнулся, ответил вяло:

— Какое оно нынче? С похорон вертаюсь, из деревни.

— А чего не сказал? Я бы отвез! Коли на поминки поедете, скажите, подброшу…

— Не надо!

— Почему?

— Дорого берешь за услуги! Не по-людски, не по-соседски эдак! — свернул во двор.

— Петрович! Подожди на пару слов! — окликнул соседа. Тот приостановился, прищурился:

— Чего тебе? — спросил хрипло.

— Поговорить надо…

— Об чем?

— О нас, обо всех…

— Опоздал ты Федька, не об чем брехать. Все ты упустил навовсе. Улетела твоя лебедка, а ить в твоих руках была. Едино, что ты не дорожил. Лучшую искал, ан и эту упустил. Нынче не воротишь. Бабы иными сделались, сами свою судьбу выбирают, не ждут, когда их захотят. Так-то оно повелось в свете. Гля, сколько на нашей улице одиноких лебедей развелось! Целая стая! И все сами по себе живут. Одним несчастьем мечены. А одиночество токмо со смертью дружит, — пошел к крыльцу, сутулясь.

— И у него отставку получил! Вот непруха! Даже в дом не позвал! — обиделся Федька и заметил, что Колька тоже убежал в дом.

Прочистив карбюратор, Федька установил его, вернулся в дом и рассказал Михалычу, что у соседа умерла жена в деревне, и Петрович только вернулся оттуда.

— Навестить их нужно. Посочувствовать. Так положено. Сбегай в магазин за бутылкой, давай сходим — к ним. Да смотри, к Тоньке не лезь, башку сорву! Может еще помиримся, коли повезет.

Едва пришли к калитке, увидели, как Тонька вышла проводить гостя. Она загородила собою тропинку к крыльцу, сказала жестко:

— Дед отдыхает. Не беспокойте его…

— Мы ненадолго! — хотел обойти ее Михайлович, но баба вернула его резко:

— Не дам будить, слышите? Не смейте входить в дом!

Андрей Михайлович опешил. Здесь впервые он получил такой отпор. Крутанувшись средь двора, вполголоса выругался и поспешил к себе в дом. Человеку было обидно и больно. Но решил никогда не заходить к Петровичу.

Михалыч сидел на кухне чернее тучи. Он злился на отсутствие заказов, на Федьку и Тоньку, на нескладную судьбу, на глухую тишину дома.

Федька, глянув на отца, растопил камин, сообразил чай, присел рядом послушной тенью. И вдруг зазвонил телефон:

— Андрюша! Козлик мой дорогой! Это я! Роза! Вспомнил? И не забывал, даже так? Ну, вовсе здорово! Чего не пишешь? Вовсе зашился с работой? Что? Неприятности одолели? У меня их тоже полный коробок! Знаешь, зачем звоню? Хочу приехать, а к Дарье прозвониться не могу. Надо узнать, могу ли к ней нагрянуть недели на две? Чего? Прямо к тебе без пересадки у Дарьи? Ну ты крутой, зайка! Не ожидала от тебя! А что если и впрямь решусь? Что будешь делать? На ушах кверху хвостом стойку сделаешь? Я такого не видела и не слыхала, — смеялась женщина от души:

— Андрюша, котик, скажи Дарье, что я устала от войны, от всех снарядов и ракет, от взрывов и потерь. Хочу успокоиться и перевести дух от всего ужаса. Я на пределе. Нервы сдали вконец. Передай! Пусть кинет телеграмму, и я прилечу! Что ты сказал, киска? К себе ждешь и даже встретишь? Не спеши, такое с наскоку не решается. Хотя я могу об этом задуматься! Ты там никем не обзавелся? Меня ждешь? Вот это друг, вот так хахалек! Значит, одиночество мне не грозит? Это классно, Андрюша! Тогда жди…

У Михайловича сразу поднялось настроение.

— Федька! Роза приезжает! — крикнул гулко.

— Ну, а мне какой понт?

— Во, лопух! Она к Дарье обязательно наведается. А там Петрович наглухо приклеился вместе с Тонькой. Секешь? Нам поневоле придется помириться. Мне с Васькой, тебе с Тонькой!

— Слишком гоноровыми стали! Заметь, как изменились оба, сдружившись со Степановной. Будто и сами в начальство выбились.

— Есть такая хвороба, звездной болезнью прозывается. Нам она по боку, а вот Вася вовсе хвост распушил, вконец испортился. Даже не здоровается старый пень!