Чтение онлайн

— Я всех вас даже во сне видел кажный день. Даже соседей наших. Федьку нынче ветрел, так пред- ложился коль надо будет, на своей машине в деревню отвезет. Я, понятное дело, наотрез отказался.

— Ну, а ко мне сегодня, как ты видел, Мишка приходил. Сказала ему, почему свиданье пропустила. Он

не обиделся, но меня злить стало, знает о сыне, хоть бы конфету ему принес или копеечную игрушку, так нет, с пустыми руками пришел. На хрен мне этот жених! Смотрит жадными глазами, а у самого на щеке след губной помады. Прямо от какой-то бабы ко мне сорвался. На Кольку даже не глянул. Будто его нет вовсе. Зато кофе попросил, деловой. Ну, я сделала вид, что не услышала. И сказала, что у меня на складе ревизия, потому, на свиданье не приду. Времени нет. Если он умный, поймет в чем дело. А коль дурак, такого и не надо! Еще в кино меня стал звать. Я ему на телик показала. Зачем куда-то переться. Во, нажала на кнопку и смотри до посинения. Мне дома некогда кино смотреть, а то я потащусь с ним куда-то. За чумную держит, придурок! Да я еще не опухла! Мне не столько мужик, сколько отец Колюньке нужен. А Мишка к детям холодный, то сразу видно. Этот только стружить умеет, растить нет…

— А другие женихи не приходили? — спросил Петрович.

— Грузчики на базе пытались приколоться. Ну я их и послала вдоль по Питерской. Отвалили мигом козлы, уже реже прикипаются. Пригрозила, что яйцы в дверях прищемлю, так они в склад зайти боятся, кролики кастрированные. Вот только вчера вечером, уже поздно было, позвонил один. И спрашивает:

— А сколько вамлет?

— Ну я ответила ему честно. А он опять достает?

— Сколько лет ребенку?

— Сказала, что в первый класс пошел.

— Так знаешь, о чем спросил:

— Он у вас нормальный или дебильный?

— Сам ты кочергой из транды вытащенный, пи- дер в обмороке, гнида абортированная, катях жеваный, геморрой гнилой! Чтоб ты задохнулся в чахоточной жопе!

У Петровича от услышанного глаза шире очков стали. Он вдруг так расхохотался, что согнулся пополам. Из глаз слезы брызнули:

— Ну, Тонька, это класс! Брехалка у тебя острей бритвы. И чего я за тебя пужался? Да ты любого черта уделаешь! Забрызгаешь так, что он до смерти икать станет и до гроба не глянет на себя в зеркало! — еле успокоился дед.

Вскоре Петрович засобирался к Дарье. Он торопил внучку скорее подоить корову и, прихватив как повод банку парного молока, направился к Степановне.

Едва он вошел к ней в дом, Федька, дежуривший у окна, сказал отцу:

— Ну, теперь иди к ней. Самое время настало. Может и впрямь получится охота на двух зайцев, — усмехнулся хитровато.

Михалыч молча нырнул в темноту двора, пошел к Степановне. Надо же вовремя предупредить бабу о приезде подруги, а заодно помириться с Петровичем, со всей его семьей. Но это уж как получится…

Михалыч, прежде чем позвонить в дверь, заглянул в окно. Сквозь щель меж занавесок увидел Петровича. Тот стоял посередине кухни, утонувший в объятьях Дарьи. И до Андрея донеслось:

— Лапушка мой! Как же я по тебе соскучилась, теплиночка, зайчик, мальчишка наш! Что ж так долго в деревне пробыл? За это время всех их можно перехоронить? Я уж тревожилась, не заболел ли ты в той глуши? Больше одного никогда и никуда не отпустим! — целовала щеки, губы, нос мужика. Тот и вовсе разомлел, впервые насмелился обнять Степановну и стоял, замерев от радости, как мальчишка на первом в жизни свидании.

— Расскажи, как там обошлось? — подвела Дарья Петровича к дивану, села рядом.

— Касатушка, голубка моя, што в деревне случится доброго? Все перепились. Я ненароком одного пужался, каб покойная не возникла опохмелиться. На поминках, как на свадьбе, все на уши повскакивали. Пели всякое непотребство, вспомнить страмно. Набрались так, что в глотке могли пальцами достать. Бабы наклевались самогонки и в пляс пошли. Я пытался урезонить, да не послухались. Короче, деревня довольная. А вот покойница, тут разговор особый. Я ж приехал, она в избе в гробе лежала. Впервой не облаяла, когда возник. Подошел к Серафиме, а у ней по щекам слезы бегут. У мертвой… Она живая никогда не плакала, а тут вдруг ручьями. Не поверилось, подозвал Катьку, показал, она и сказывает мне, дескать у мамки слезы те давно бегут, а старики брехнули, навроде вот эдак она прощенья у всей родни просит и молит Бога, чтоб всякого с нас пощадил и помиловал. А ночью во сне пришла. Уж и не ведаю, сон это был иль еще чего? Обошла Серафима столы поминальные, оглядела все и говорит мне:

— Давай Вася за упокой моей души выпьем!

— Мне аж жутко сделалось. В жисть не доводилось пить с упокойником. А Серафима смотрит на меня, смеется и базарит:

— Не боись, нынче не смогу тебя до печенок достать. Ушли мои силы. А за што гадила, сам понять должон! Не любил меня! Каково было столь годов в постылых куковать? Бабе без любви, што хлебу без соли, никак не можно. От того у тебя радости отнимались и жил погано. Зато нынче дыши вольной птахой, без зла и мести. Прости, что столько годов счастья у тебя забрала! — плеснула на меня теплой воды пригоршню, обратилась в светящийся шар и вылетела в форточку звездой. Боле она ко мне не являлась. А тогда, как она облила меня, я проснулся, рубаха на груди вся мокрая. До самого вечера не просыхала. Деревенские старики сказывали, што энто к худу, кого- то скоро снова похороню. Но кого кроме себя? Другие вкруг все молодые…

— Петрович! Никто свою судьбу заранее не знает. Давай не будем думать о плохом, тогда оно может минет нас. Я вон на прошлой неделе зашла внука навестить. Глянула, а у них в доме ни корки хлеба. Дочь больная в постели лежит, ни лекарств, ни денег, ни мужа… Я по аптекам и магазинам до темна бегала. Вернулась, а там уж зять с работы пришел, дочь попреками изводит. Та жизни не рада. Помирила, накормила их, дочке лекарства дала. А что толку? Знаю, ненадолго их хватит, скоро разбегутся в разные стороны. Потому что не любят… Их и ребенок не удержит. Внук к сиротству заранее приготовился. И меня спросил:

— Бабушка, когда папка убежит от нас насовсем, ты возьмешь меня к себе?

— Я его и спроси, почему он с мамой не хочет остаться? Так знаешь, что ответил:

— Меня никто не любит, ни мамка, ни папка. Они зовут меня ошибкой пьяной ночи. Выходит, вовсе не хотят, чтоб я с ними жил. Если не возьмешь, к чужим отдадут в дети, у кого своих нет. А я не хочу так. Ты же своя бабушка, не продашь меня, правда?

— Знаешь, Петрович, я как вспомню, сердце болит. Смотрит внук дочкиными глазами и весь дрожит. Едва на свет появился, а уже жить боится, о завтрашнем дне думает с ужасом. Пыталась я с дочерью поговорить, но бесполезно. Нет в ней человечинки, эгоистка, дрянь. И в кого пошла, не знаю. Ее отец худо ли, плохо ли, живет со второю семьей. Детей учит. А эта, как подкидыш среди людей. Бывший муж звонил недавно, говорил, что дочь его вконец ощипала, всего выпотрошила, деньги клянчила. Все по больницам валяется, по врачам ходит, не хочет работать. Просил меня не помогать ей, мол, пусть за ум возьмется и не валяет дурака. Вот я и посмотрела, как она самостоятельно устроилась. Ребенок от истощения в обморок упал на моих глазах. Куда уже хуже? — заплакала Степановна.

— Дашутка, забирай внука у их, покуда живой и ничего с им не отчебучили. Взрастет он вместе с Колькой серед нас не знамши горя. А и тебе спокойней, на глазах будет. Тогда и дочка за ум возьмется. Пока малец с ей, знает, что ты их не оставишь. Сама останется себя прокормит, поверь моему слову. Чем раньше мальчонку возьмешь, тем для всех краше.

— Васек! Я ж целыми днями на работе. Не приведу ж внука в кабинет. Его вовремя покормить, спать уложить, искупать, прогулять нужно.

— В детсад отведем. Там наш Колька выходился.

— В детсаде до пяти вечера. А дальше как, если с работы прихожу затемно, сам все знаешь и видишь.

— А дальше мы с Тонькой. И Колька скучать не даст.

— Опять вам обузу на шею вешать?

— Дашутка! Внучок как солнечный лучик в судьбе, никогда обузой не сделается. Это родители детям в тягость. Не все конешно, но случаются. А ты решайся, не сумлевайся, подымем и твоего мальца. Дает Господь малого, дает нам и жисть, и здравие!

— Слышь, Васек, кто-то в окно скребется! — испугалась Степановна. Петрович вышел на крыльцо и увидел продрогшего, задубевшего от холода Михалыча. Тот давно хотел постучать в окно, но не решался оборвать очень важный разговор. Он жалел, что не может принять в нем участие, но для этого нужно было помириться с Петровичем. Конечно, Андрей мог отложить примирение с соседом, но не приезд Розы, та женщина может прилететь и завтра. А на кого обидится Степановна? Ведь именно его — Михалыча, просила предупредить.