Чтение онлайн

— Только по физике? — спросил он у матери.

— По математике папа принесет потом.

— По какой математике? — удивился Радик.

— Как по какой? На физтех с твоим аттестатом сдают два экзамена — физику и математику. Если набираешь девять баллов, то поступаешь сразу. Ну а если нет, — мать понизила голос, и Радику почудилась в нем скрытая угроза, — то будешь еще писать сочинение и сдавать математику устно. Конкурс три с половиной человека на место. В этом году, возможно, даже четыре. Но мы с папой надеемся, что ты наберешь десять баллов. Ты же все-таки Хлебников.

Да, он был Хлебников, и способностей ему было не занимать, впрочем, как и упрямства тоже. Но он с детства привык слушать родителей и еще не умел настоять на своем. Только промямлил:

— Я, вообще-то, еще не думал о физтехе…

— А куда же? — Мать удивленно приподняла брови. — На мехмат? Но папа говорит, что на физтехе тебе будет гораздо интереснее.

Он поступил с первой попытки, набрав, как и предполагали родители, десять баллов. Да и как могло быть иначе? Письменная математика не доставила особых хлопот — после месяца напряженной подготовки экзамен показался ему не сложнее школьного выпускного, а по физике его каждую свободную минуту натаскивал отец. Родители на радостях даже закатили пир — вместе с сыном пошли в ресторан. Таким образом, учеба на физико-техническом факультете начиналась легко и радостно. Но к окончанию первого семестра б'oльшая часть радости улетучилась. Радик не то чтобы не тянул предметы — но ему все время казалось, что он не на своем месте. Его угнетали долгие часы сплошной математики — частенько бывали дни, когда две пары теории завершались еще одной — сложнейшим коллоквиумом. Два часа неувлекательного предмета — истории партии — в такие дни казались ему просто отдыхом. Он с ужасом ловил себя на том, что ему не интересны ни физика, ни математика, а на коллоквиумах его неудержимо тянуло в сон. Но он гнал мысль о том, что занял место кого-то другого, и занимался, занимался и занимался. Оживлялся Радий только на парах по химии. Из всего курса предметов, которые им читали, только она ему и нравилась. Химия да еще хорошенькая второкурсница Люся — вот все, что скрашивало его учебу. Сессию он сдал на «отлично», получив повышенную стипендию. Отец, забегая в мечтах далеко вперед, уже подыскивал тему для кандидатской диссертации сына.

Гром с ясного неба грянул в конце первого курса. Радик, у которого из-за внезапно заболевшего преподавателя образовалось «окно», сидел с Люсей на лекции по биологии, которую она почему-то никак не хотела пропустить, игнорируя приглашение пойти в парк и съесть по мороженому. Он был серьезно увлечен статной, красивой Люсей и поэтому отправился с ней на лекцию, чтобы под прикрытием видевших все на своем веку парт гладить горячую Люсину ногу в тонких весенних колготках. Но Люсины ноги почему-то очень быстро перестали его занимать: ему было настолько интересно, что он просидел все два часа, с восторгом слушая лектора. Сонливость, с которой он так боролся на парах по математике, как рукой сняло. «Люсь, а можно я с тобой еще и на практику пойду?» — спросил он у подружки. Люся, немного раздосадованная тем, что какая-то биология отвлекла ее поклонника, вытеснив такой важный объект, как ее ноги, на второй план, все же согласилась. Лекция, которая столь пленила Радия Хлебникова, была о составе крови, и лабораторное занятие было по этой же теме. Веселый человек в несвежем халате, проводивший практическое занятие, нисколько не удивился внезапно появившемуся лишнему студенту и даже лично помог Радику настроить микроскоп.

Дальше все покатилось, как неудержимая лавина. Он пропускал свои лекции, зато просиживал с Люсей, а потом и без Люси, с чужими курсами и потоками драгоценные часы, которые должны были быть посвящены исключительно математике, теоретической механике и физике. Вместо этого Радик упивался лекциями по психологии, биологии, биохимии и даже анатомии. Он понимал, что нужно готовиться к сессии, время летело, а он все больше и больше пропускал. Физика, а особенно математика, вызывали в нем нарастающий внутренний протест, если не сказать отвращение. Он заставлял себя брать в руки учебники, но все чаще ловил себя на том, что не может сосредоточиться на прочитанном. Сессию он сдал из рук вон плохо. Некоторые преподаватели лишь пожимали плечами, недоумевая, почему хорошо показавший себя в первом семестре Радий Хлебников так плохо подготовился к экзаменам. Одни списывали его посредственные ответы на плохое самочувствие и из уважения к его сплошь отличным оценкам за первый семестр ставили «хорошо». Другие же заставляли пересдавать снова и снова. По начертательной геометрии он долго не мог получить вожделенный «трояк». «Смотри, Хлебников, — неприятный начертальщик брезгливо бросил ему зачетку, — докатишься до отчисления! И папочка не поможет». «Я и сам уйду», — буркнул Радик. Эта внезапно пришедшая мысль не оставляла его. И с каждым днем все крепла и крепла. Уйти от опостылевшей математики, от которой сводит челюсти. От теоретической механики, начертательной геометрии, от страшного призрака грядущего сопромата. Перевестись на биофак, досдать недостающие предметы. Если заниматься все лето, можно успеть.

На биофак его не взяли. Слишком мало оказалось общих предметов — практически только химия и та самая история партии. Да и вступительные экзамены были другие. «Поступай заново, — посоветовала ему общительная секретарша в деканате. — Если ты на физтех поступил, то сюда — вообще раз плюнуть. И конкурс меньше, и экзамены легче». В семье после весенней сессии начались большие обиды. Обижалась в основном мама. Как и в детстве, когда Радику не удавались палочки, все закончилось криком и мамиными слезами. Затем, увидев, что сын очень слабо реагирует на упреки, она избрала принципиально другую линию поведения — бойкот. Молча подавала завтрак, молча клала на тумбочку в прихожей рубль — на него он должен был купить себе на обед булочку и бутылку кефира. Отец, как и всегда немногословный, лишь хмыкал, глядя на такое воспитание, но вмешиваться не решался. Стипендию Радику не начислили, и он стискивал зубы от унижения, но рубль брал. На этот рубль он и обедал, и ездил в библиотеку — просиживал там дни кряду за учебниками по химии и биологии. Документы он пока не осмелился забрать, но решил, что на физтехе больше не останется, чего бы это ни стоило. Между тем прошло три недели, а слухами, как известно, земля полнится. И до Вадима Михайловича дошла весть, что его сын Радий явился в деканат биофака с просьбой о переводе. Дома эта новость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Мать немедленно положила конец мораторию на разговоры с сыном.

— Вадик! — призывала она мужа. — Да сделай же что-нибудь! Да поговори ты с ним!

— Ну что ж… — Отец был раздосадован не меньше, чем мать. Но внешне это практически никак не проявлялось. Вадим Михайлович был крайне сдержан в проявлении эмоций. — Если тебе физтех не нравится, то можно перевестись куда-нибудь. На мехмат, например.

Радик отрицательно помотал головой.

— Или АСУ. Перспективная специальность. В радиотехнический. Там и учиться полегче, хотя, — отец презрительно прищурился, — базовые знания совсем не такие.

— Я совсем не хочу учиться по этой специальности. — Шаг был наконец сделан. Радик поднял глаза на родителей. — Мне не нравится математика. Терпеть ее не могу.

— А куда, куда? На биофак? Хорошо! — Галина Егоровна резко взмахнула рукой. — А о будущем ты подумал?! Кем ты будешь после своего биофака? В Богом забытой Средней Азии на биостанции сидеть, чумных крыс ловить? Или в школу, таких, как сам, оболтусов учить? Или, может, в ботанический сад хочешь, на восемьдесят рублей ставки? В навозе ковыряться?

Радик и сам уже не раз задумывался, какое будущее его ждет после окончания биофака. Мать лишь озвучила сейчас его сомнения. Но он не собирался сдаваться.

— Я не хочу учиться на физтехе! — с вызовом заявил он.

Мать только всплеснула руками. Отец же проговорил примирительно, предваряя упреки жены:

— Галочка, если он будет отлично успевать, его могут оставить на кафедре.

— А меня оставили на кафедре? — с горькой гримасой возразила мать. — А у меня, между прочим, была золотая медаль, а потом — красный диплом. А я до сих пор работаю в какой-то занюханной больнице, потому что приехала из провинции и всего добивалась сама! А на кафедре оставили дочку проректора института! Знаешь, почему сын генерала никогда не будет маршалом? Потому что у маршала есть свой сын! И у какого-нибудь профессора биофака тоже есть свои дети, или внуки, или племянники! Кругом все только по знакомству, только для своих. Да будь ты хоть семи пядей во лбу… Почему ты, доктор наук, профессор, не заведующий кафедрой? А заведующий кафедрой вовсе не доктор наук. Зато он чей-то там родственник. И не делай страшные глаза! Это секрет Полишинеля. И так в каждом институте, в каждой конторе, вплоть до самых крохотных, самых ничтожных… Это еще счастье, что он мальчик. Если ты женщина, — она зло скривила губы, — то вообще можешь забыть о карьере. Хотя, — она бросила на сына уничтожающий взгляд, — если ты вздумаешь забрать документы, тебя сразу загребут в армию. Вот там ты узнаешь, что нужно было слушать родителей. Там тебе покажут, почем сотня гребешков! Ты поймешь, зачем высшее образование. — И добавила, повернувшись к мужу: — Если бы ты за ним присматривал, этого бы не случилось!

— К тебе, между прочим, на консультации едут со всей области, — напомнил Вадим Михайлович, примирительно касаясь ее руки. — И именно тебя, а не дочку проректора пригласили работать в платную поликлинику. А туда берут только лучших. Ну что ты так раскричалась? А присматривать за ним у меня нет ни времени, ни возможностей. И вообще, это противоречит моим принципам, — заключил отец. — Биофак — это не то, что тебе нужно. — Он покачал головой. Неожиданно Радик увидел, что отец улыбается ему. — Я еще когда он палочки писал, говорил, что он будет невропатологом!

— И заправляет этой бедой некий профессор Хлебников. Он у них — мозговой центр. В конторе постоянно работают три человека: сам профессор, его ассистентка, тоже, между прочим, любопытная особа, и секретарша. Есть еще приходящая уборщица, но ее пока в счет не берем. На деятельность имеется законно полученная лицензия. Но есть и подводная часть айсберга. Воронина, судя по всему, была у них не одна. Контакты сейчас активно отслеживаем. Плохо только, что людей мало. И Бурсевича к тому же забрали!

— А ты хочешь, Коля, чтобы все этим только и занимались? Так? — Шатлыгин нахмурился.

— Хорошо, хорошо. Как-нибудь крутиться будем, — примирительно буркнул Лысенко, сводя начальственный гнев на нет. Бармалей был хоть и вспыльчив, но необычайно отходчив.

— Получается, что Хлебников по заказу Ольги Литвак ликвидировал Воронину. Так? — спросила Катя. — За какие-нибудь пять-семь тысяч выбросил из окна незаменимую ассистентку, которая приносила стабильный доход? То есть наш умный профессор своими руками зарезал курицу, несущую ему золотые яйца.