Чтение онлайн

— Ой! — вскрикнула она от неожиданности и робко погладила экзотическое животное. — Ой, он… горячий! Он не заболел?

— У него температура тела выше сорока градусов, — пояснила Наталья. — Это чтобы без шерсти не мерзнуть. И все равно он мерзнет, конечно. Все время на батарее спит.

— Какой он приятный на ощупь! — восхитилась Катя, осторожно гладя кота кончиками пальцев. — Прямо бархат какой-то! И в складочку весь… Ой, он меня лизнул!

Кот, громко мурлыча, совсем как обыкновенный дворовый Васька, довольно терся о ее руки.

— Обычно он к чужим не идет, — озадаченно заметила Наталья, наблюдая картину полного кошачьего экстаза. — Финя, Финечка! Иди к мамочке! — позвала она кота.

Но тот только слегка муркнул, демонстративно свернулся клубочком и закрыл глаза.

— Вот подлец! — обиделась Наталья. — Задницей ко мне повернулся! Неблагодарное животное. Мужик мужиком. Как увидел красивую молодую девушку, тут же залез на колени и разлегся!

— Лысенко, тебе такого кота нужно на родовом гербе изобразить!

Катя осторожно подняла свитер и накрыла им засыпающего сфинкса. Кот благодарно привалился к ее теплому животу, завозился, устраиваясь поудобнее, и затих.

— Честно говоря, я ужасно рада, что он так сразу к Кате пошел. Он вообще недоверчивый. Тортик к кофе подавать?

— Подавать, подавать, — забеспокоился Лысенко. — Как же мы без тортика?

— Да, вовремя вспомнила. С обувью ведь большая проблема. Обувь-то моя ей не подходит!

— Да? — озадачился Лысенко, осторожно слизывая крем с ножа. — А почему?

— Потому что у меня 37 размер, а у нее 38.

— Ну и что? На размер всего-то.

— Ты меня внимательно слушал? Это если бы наоборот было: у меня — 38, а у нее — 37, то ватки бы подложили. А так не получится. Вот, у меня список, какую обувь желательно приобрести. Завтра идите и присмотрите. Да перестань ты крем слизывать, тебе что, торта мало?

— Торта много не бывает, — ответствовал Лысенко. — Смотри, вот к коробочке прилипло. Ты же, буржуйка, все равно добро выкинешь, облизывать не станешь?

— Я вообще сладкого не ем, — обиделась хозяйка. — А не потому, что буржуйка.

— Да чего ты так, Катерина, расстроилась? — недоумевал Лысенко. — Женщина радоваться должна, когда ей обновки идут покупать, а у тебя такой вид, как будто на похороны собралась. Кстати, не понимаю, каким образом мы с Колькой опять у тебя оказались? Заколдованное место какое-то, ей-богу! Поехали по домам, а проснулись у Скрипковской.

— У тебя снова денег на такси не было, — мрачно заметил Банников.

— Так праздники же, — пояснил Лысенко. — Откуда им взяться, деньгам-то?

— У меня тоже, — вздохнула Катерина, — денег совсем мало осталось…

Лысенко просек проблему, что называется, с лёту:

— Так вот почему ты такая кислая сидишь! Ладно, не горюй, на обувку мы тебе с Колькой бабок налипуем [1] . Ну, я это… знал, что все равно понадобится, и сразу оформил… — Лысенко смущенно, насколько он вообще мог быть смущен, полез в карман и выложил на стол нечто, завернутое в газету. — Вот.

Банников крякнул, а лейтенант Скрипковская заерзала на табурете.

— У меня сапоги хорошие, новые, — зачем-то пояснила она. — Очень удобные. В них целый день ходить можно, и ноги не устают. Не знаю, почему они Наталье Леонидовне…

— Эх, Катерина, Катерина! Наташка с тобой сколько провозилась, а ты так ничего и не поняла! Не то хорошо, что удобно, и не то удобно, что красиво! Купим тебе сейчас недорого…

— Экономный ты наш! — похвалил друга Банников.

— Попрошу без ехидства! Да, экономный! И из этих денег, заметь, копейки не взял. Значит, еще и честный. Кстати, Катерина, ты, пожалуйста, нас «товарищ майор» и «товарищ капитан» не называй. Неудобно. Просто Игорь и Коля. Представь, что мы твои… э… близкие друзья.

— Куда уж ближе, — заметил невозмутимый Банников, — если вторую ночь у тебя ночуем.

— Не бойся, мы никому не скажем! — заверил ее Лысенко. — Твоя репутация не пострадает.

— Ах так? — не растерялась Катя. — Значит, вы никому не скажете? Огромное вам спасибо. Значит, и я не скажу, что вы тут вдвоем с… Колей провели две ночи в одной постели… Игорь!

— Ты смотри! — удивился Лысенко. — Что делается! На ходу подметки рвет! Наташкина школа.

С того злополучного вечера, когда Люба Крячко выставила из своего дома Владимира Парасочку, прошло уже много времени, а настроение все еще было ниже нулевой отметки, да и дела шли все хуже и хуже. Во всех отношениях. Пришлось отдать Светке тяжело заработанное — это ведь всегда так бывает: берешь в долг чужие, а отдавать-то уже свои приходится. Тем более Люба на машину копила, за квартиру в банк выплачивала, да и о летнем товаре подумать надо было, и вообще — мало ли что может в жизни случиться, а она без копейки. Осталась она и без мужика, и без денег, да еще и слава нехорошая о ней стала идти — и что до мужиков чужих падкая, и что вроде бы на руку нечиста. Отродясь Люба чужого не брала, и обидно ей очень такие шепотки было за спиной слушать. Новый год прошел, как панихида, — никто ее никуда не пригласил, никому она стала не нужна… Сидела Люба одна у телевизора, плакала, ела курицу копченую, которую тетка с оказией передала, торт в розовых розочках — но вкуса не чувствовала. Все было одинаково пресным, как трава, — и курица, и торт.

Светка на базар не выходила — а то так бы и плюнула ей Люба в бесстыжие глаза! Володечку видела только раз, и то издали — предатель, иуда; на их месте теперь стояли родственники — шурин Пашка и жена его Ленка, стерлядь еще та. Зинка тоже волчком крутилась, только с ней Люба и разговаривала. От нее она узнала, что Светка собралась магазин открывать, и не где-нибудь, а прям в самом козырном месте, в «Новом веке», где аренда была о-го-го, зато и цены выше, а от покупателей вообще отбою не будет — только успевай поворачиваться. Ругая себя в душе, бегала Люба на магазин смотреть — пошла в другую сторону, а ноги сами вынесли. Увидела. Расстроилась. Место и впрямь золотое — тут тебе и трамвайная остановка, и выход из метро; тротуар новый, все плиткой выложено, не то что у них в рядах — колдобина на колдобине, ноги поломать можно. Витрины огромные — сплошное стекло, загляденье. Каждый магазин в два этажа — Европа, да и только. Вот где эта дрянь развернется! И самое обидное, что на ее, на Любино кровное, на заработанное. И сволочуга эта там была собственной персоной — на полочках товар расставляла. Штаны кожаные на задницу свою нацепила, волосы перьями покрасила. Ишь скачет, как коза на привязи! Куда только радикулит девался! Захотелось Любе прийти ночью, стекла в этой лавочке перебить; умом-то она понимала, что никуда не пойдет и стекла бить не станет, — поймают, штраф припаяют и с рынка в три шеи выпрут, но несколько дней ее эта мысль грела.

После Нового года торговля была никудышная — людям Рождество справлять надо, потом старый Новый год. Потом едва-едва сдвинулось с мертвой точки, как грянули крещенские морозы, температура зашкалила за минус двадцать. Какой дурак в такую погоду на базар пойдет? Дураки только стоят, ждут манны небесной, и Люба с ними вместе.

Душа Любина требовала алых парусов, а тело — оно тело и есть, растеребил его только Владимир Парасочка и бросил. Нового любовника искать Люба не собиралась — была она женщина гордая, хотя и ранимая. Правда, негритос этот, что мелочевкой всякой пробавлялся, нет-нет да и возникал на Любином горизонте: на Новый год подарок принес — смешной брелок к ключам и открытку — все в коробочке золоченой, серебряной ленточкой перевязано. Люба уже к нему привыкла, улыбалась издали. Правда, совсем чуть-чуть, но все-таки улыбалась. А мужчину хотелось настоящего, сильного, чтобы опорой ей был. А уж она бы!..

На Крещение как раз занесло ее на базарчик возле метро, фруктов очень захотелось. Торговали фруктами черномазые, не то грузины, не то чеченцы, их Люба не разбирала. Одному Люба так понравилась, что аж из-за прилавка выскочил, за руку ее схватил. Товар бросил, до самого метро проводил, пакетик с фруктами поднес. Черт ее попутал, дала она ему адрес. Он ей Аликом представился, а как его звали на самом деле, Люба так никогда и не узнала. Чего-то волновалась она в тот вечер, и ванну приняла с пеной, и ногти накрасила. Алик пришел, как и договаривались, — в семь часов. Вежливый такой — три гвоздички принес, правда морозом прихваченные, полный пакет мандаринов в коридоре в угол поставил, а на стол — бутылку водки. Люба честь честью стол накрыла, телевизор включила, даже свечи на стол поставила — дура такая! Чеченцу на ее свечи плевать было — он жрать кинулся, как с голодного края, водку почти всю сам оприходовал, Любе только два раза по полрюмки и налил. А потом на нее набросился, вместо того чтобы фотографии Любины в альбоме посмотреть сначала, как все культурные люди делают, или вышивки, по стенам развешанные, похвалить. Люба и охнуть не успела, как он ее на кровать завалил, содрал все до последнего и такое ей устроил — Люба даже в кино не видела. До утра ее утюжил, едва-едва выпроводила. Он сказал, что вечером опять придет. Люба с перепугу и от усталости осталась на весь день дома, а вечером закрылась на все замки, сидела тихо, как мышь, и даже света не включала — чтобы через глазок не видно было. Но черный, слава богу, не явился. Мандарины Люба еще утром из угла забрала и чуть не расплакалась — почти одно гнилье. Но то, что еще спасти можно было, она в банку сложила и сахаром пересыпала. Удивлялась потом себе — что это на нее нашло, что она за кулек порченых мандаринов и три дохлые гвоздички так опростоволосилась? Не иначе как опять колдовство — видать, Светкина порча еще Любе боком выходила.