Чтение онлайн

— Красивые и недорогие, — добавил остроносый.

Сразу пять пар! Вот это заказ! Да Люба для таких покупателей в лепешку расшибется! Но только она задумалась, что бы такое предложить, как тут же бочком пристроилась Ленка Голопузенкова и сладким голоском доложила:

— Вы ко мне подходите, я по оптовой цене отдам!

Люба аж задохнулась. По базарным понятиям имела она сейчас полное право в обидчицу вцепиться и попортить ей шиньон. Покупатели-то возле ее прилавка стояли, у нее, Любы, товар смотрели!

— Обижают тут вас, — заметил остроносый. — Что, и заступиться некому?

Люба горестно покачала головой, вздохнула и даже носом потянула. Был бы тут Ричард… Да и что бы он сделал? Не стал бы он с Голопузенками драться. Это точно. Он все же деликатный человек, университетское образование имеет, не то что эти, от сохи.

— А пойдемте ко мне в контейнер, — неожиданно предложила Люба. — Там и выбор больше, и померить все можно не спеша, на стульчике сидя. А если пять пар, то я вам и сама по оптовой отдам, — громко, чтобы Голопузенки слышали, сказала она. Тут и Ричард подошел, очень вовремя. Люба ему велела свои носки-колготки временно спрятать, а самому за товаром присмотреть. А если покупатели будут, то пусть у Зинки спросит, что почем. Зинка уже со Светкой не работала, ее Голопузенки из экономии турнули, она через место пристроилась и снова стала с Любой в хороших отношениях. Люба ей шапочку связала крючком, модную, сетчатую — работы от силы на час, а Зинка еще пригодится. Да и привыкла Люба людям добро делать.

В контейнере просидели часа два. Люба кофе из термоса предложила — слышала, что в хороших магазинах покупателей угощать принято. Остроносый на ящик, застеленный чистой бумагой, шоколадку положил — кофе выпили с удовольствием. Потом Люба и сама не поняла, что на нее нашло, зачем-то стала жаловаться, что ее со свету сживают, а все из-за того, что за черного замуж выходит. Эти трое слушали очень внимательно, сочувствовали. Про колдовство Люба распространяться не стала, в это не каждый поверит, еще засмеют. Обувь девице выбрали самую модную, последний писк, и при этом добротную, настоящую кожу, не фуфло какое-нибудь дерматиновое. Цену Люба назначила даже ниже оптовой.

— А не хотели бы вы, Любочка, от этих пауков в другое место перейти? — вдруг спросил ее остроносый. — У меня тут кое-какие связи в администрации, могли бы вам поспособствовать. Например, в обойном ряду новый крытый павильон строят, видели, наверное? Так места будут. Понятно, что только для своих, но для вас я бы это дельце устроил.

Люба в уме все мгновенно просчитала. Свое место можно выгодно продать — желающих пруд пруди, даже и за один день. Но пока продавать смысла нет, обуви навалом. А вот Ричарда поставить торговать — другое дело. Он мигом освоится, как-никак образование имеется. А на вырученные деньги она бы обои в той же Москве закупила. И обоями она бы с удовольствием торговала, вкус у нее отменный, и покупателя чувствует, и вообще. А Светка бы от злости сдохла, что Люба не только с рынка не ушла, а даже и в новый павильон переехала.

— Я бы с удовольствием, — не веря своему счастью, проговорила она. — Я же сама учительница по домоводству… Так что в интерьере, — гордо произнесла Люба, — разбираюсь!

— Ну вот и славненько, — неизвестно чему обрадовался остроносый, как будто это ему счастье привалило. — Так я завтра позвоню, а вы, Любочка, подходите во вторник в администрацию, спросите там Марину Аркадьевну и договоритесь. — Вот вам мой телефончик, на всякий случай.

— Домашний?

— Служебный, — веско сказал остроносый, и Люба сразу все поняла, не вчера родилась. Да оно и хорошо. Теперь у нее крыша своя будет, ментовская, самая надежная; а для хороших людей почему не поработать? Тем более что там, говорят, за работу еще и деньги платят. Да Люба и сама заработает, а вот за Ричарда теперь будет кому вступиться, если что.

Остроносый достал деньги, снял резинку, стал пересчитывать. Не хватило. Люба замахала руками — мол, не надо, я еще уступлю. Но им это не понравилось, девица достала свой кошелек и добавила сколько надо. Обратно Люба возвращалась гордая, сзади шли эти трое с коробками. Ричард стоял тоже сияющий, скалил белые-пребелые зубы. За это время еще пять пар продал, оказывается, а Голопузенки ни одной! Пять да пять — это уже десять! Люба от счастья сняла с Бобиного стенда четыре пары колготок, самых лучших, в подарок этой рыжей к обуви, значит, и носки махровые с кошечками.

— Это от меня, как оптовым клиентам, презент. — И сунула ей в сумку.

Рыжая хотела возразить, но остроносый подхватил ее под руку, а Любе подмигнул. Тот, который Любе понравился, солидный, тоже на Любу посмотрел как-то по-особенному. Но Люба, считай, уже была мадам Барибобу, так что лишнего себе ничего не позволила, только приветливо кивнула.

У Голопузенков зенки как у пекинесов стали, чуть не повыпадали, да не тут-то было. Любу теперь с кашей не съешь, она и раньше-то себя не сильно в обиду давала, а теперь уж точно спуску не даст. То ли день был такой хороший, то ли Бобин амулет волшебный помог, то ли свечка, за Светкино здоровье поставленная, наконец подействовала, но настроение у Любы поднялось до невероятных высот, и даже на небе серые тучи вдруг куда-то подевались. Ослепительно голубое весеннее небо улыбалось ей, Любе Крячко, и солнце светило, съедая снег на рыночных навесах подчистую; в натекших лужах возились и орали воробьи, и жизнь была снова прекрасна и удивительна.

— Виртуозно сработал, — похвалил друга Банников. — Эта Люба стучать будет от души и с большим удовольствием. Да и муж этот ее будущий пригодится. Их землячество в последнее время совсем оборзело — на наркоте уже троих прихватили. Наркота — не наше, только почему не помочь? Мы соседям сольем информацию, они нам чего-нибудь подбросят. Учись, Катерина, как агентуру кадрить надо, пока Игореша жив.

— Ты, Барабанников, смотри, что говоришь. За базар и ответить можно.

— За Барабанникова я и обидеться могу.

— У вас с Наташкой всего четыре дня осталось, — напомнил Кате Банников. — К этому нужно серьезно отнестись, иначе и затевать ничего не стоило. Там же профессионалы сплошь. Они мгновенно все считают и анализируют, и если что-то не так будет, то это их сразу насторожит. Психологический портрет, так сказать, должен во всем соответствовать оригиналу. Ты обязана на высоте быть, потому что именно ты у нас будешь тем живцом, на которого мы их поймаем.

Катя внезапно почувствовала, что ей почему-то очень страшно становиться «тем живцом, на которого мы их поймаем».

— Что, рыжая, испугалась? — сочувственно сжав ее руку, спросил Лысенко.

Первый раз за все время их знакомства Катя не обиделась на «рыжую».

— Давай мы тебя все-таки до дому проводим. — Банников отобрал у нее две коробки, которые она несла. — Не боись, прорвемся. Ты же талантливая, Катюха, у тебя все получится. Самое худшее, что может случиться, — это то, что они вообще не клюнут.

Эвелина Даугуле всегда любила март. За тоненький хруст льда в подмерзших лужах, за крахмально-голубое небо, за стремительно удлиняющийся день, за закаты, умопомрачительные мартовские закаты, с зеленым, как неспелое яблоко, небом, таким же нежным, как на японских гравюрах. За холодный мартовский ветер, который она тоже почему-то любила. Март был немножко… как она сама — с его неяркими красками, твердостью всех линий, выверенной графикой силуэтов деревьев и ослепительным солнцем. После тусклой зимы солнца было много. Ей больше всего хотелось именно солнца: ведь она выросла там, где даже летом его не бывает вдоволь. Зато и зима там намного мягче, и сейчас, наверное, уже вовсю в парках цветут крокусы…