Чтение онлайн

А потом был не штурм, а просто бойня. Трупы попадались везде, частенько глаз останавливался на выбитых дверях и окнах, проломленных стенах и быстро разгорающихся пожарах. Моррест заметил: убивали большей частью мужчин, и убивали не в горячке боя. Многие ещё корчились в грязи и собственной крови: кто с выколотыми глазами, кто со вспоротым животом, кто с перебитыми руками и ногами и отрезанным... тем, что между ног. Тут и там раздавались крики истязаемых: алки воздавали, как они думали, "по заслугам" восставшим рабам.

Ещё хуже приходилось женщинам и подросткам. У алков хватало любителей сладенького, предпочитавших хоть женщин, хоть девчонок и мальчишек. Командиры и не думали их останавливать: если отобрать у воинов "заслуженную" награду, чего доброго, можно получить стрелу в спину. С маленькими детьми и стариками поступали просто: их трупы с проломленными и отрубленными головами валялись посреди улиц, а местами высовывались из пылающих домов: наверняка перебили руки и ноги, а потом зашвырнули в огонь.

Моррест дорого бы дал, чтобы зажмуриться, или даже внезапно ослепнуть. Но глаза видели, а зажмуриться... Зажмуриться тоже отчего-то не выходило. Так и шёл, впитывая увиденное, каменея душой и запоминая. Теперь он знает, что ждёт Верхний Сколен, а может, и не только его. Не привычная на Сэрхирге война-завоевание, война ради земли и рабов. А настоящая война-зачистка от лишнего населения. Натуральный, стопроцентный геноцид. Что ж, ясно, почему всё происходит так. Для алков сколенцы - никакой не честный противник, а восставшие рабы. Восставших не только против людей, но и против своей судьбы - против Богов.

Он не имел права не смотреть. Не имел права забыть увиденное. Потому что может случиться так, что его не казнят прямо сейчас. Может, даже получится вырваться. И тогда он должен будет рассказать сколенцам, что их ждёт, если сложат оружие. Может, ради этого Боги и провели его через здешний филиал ада?

И он смотрел. Смотрел на пытающуюся выбраться из горящего дома старуху, которую пьяно ржущие наёмники спихивали длинными копьями обратно в огонь. На уже не кричащую, а утробно хрипящую с каждым толчком и ударом окровавленную женщину лет двадцати пяти с детскими трупиками неподалёку. Её накрыл приспустивший штаны, потный и сопящий от усилий наёмник, а ещё десяток ублюдков окружали жертву, похохатывая и отпуская похабные остроты. На то, как хрипел, пытаясь вырваться, пригвождённый к стене обломком сломанного копья мужчина лет сорока, и как торчит окровавленный обломок древка из рубахи. На то, как чуть дальше... На то, как... На то... Зло оказалось чудовищно изобретательным.

Его доставили в бывший дворец принца Алкина, потом ставший зданием Совета. По всему судя, именно тут сражались последние защитники, они уже знали, что терять нечего, и стремились лишь подороже продать жизни. Первый штурм алков захлебнулся. Здесь трупы уже начали прибирать - но у входа ещё протянулся внушительный ряд алкских латников. Морресту подумалось, что тут они потеряли половину всех погибших при штурме. И всё-таки бой закончился и здесь. Закончился тем, чем и должен был кончиться. Повстанческой республики на Гевине, в реальности "Сказания" наводившей страх на алков не одно десятилетие, больше не существовало. Зато остались подземелья, где при Алкине держали самых непокорных рабов, а потом - столь же непокорных пленников-алков. И при новой власти их точно используют по назначению. "Может, хоть кого из наших увижу напоследок!
– решил он.
– А потом можно и на плаху".

Моррест ошибся. Во-первых, как ни много было захвачено пленников, ему нашли отдельную камеру, крохотную, провонявшую экскрементами и запахом немытых тел клетушку. Теперь с ним никто не миндальничал: не просто сковали руки и ноги тяжёлыми кандалами, а соединили две массивные цепи ещё одной, совсем короткой, вынуждающей постоянно оставаться в полусогнутом состоянии. Теперь он едва мог двигаться. А ведь её конец, как и в алкрифской тюрьме, прикрепили к вмурованной в стену скобе, так что и с боку на бок перевернуться не получалось. Можно было или сидеть на корточках, привалившись к стене - или лежать на правом боку, как исключение, лицом в зловонную, облезлую и подгнившую тряпку поверх такого же прелого сена.

И с пытками да казнью он не угадал. Вскоре за ним пришли - не палач, а целая делегация во главе с Баргеном. Сколенца переодели в новую одежду, хотя он наверняка не оправдал надежд, да и весь его вид говорил о помиловании. "Хоть бы раз дотянуться до его горла!" - Моррест поймал себя на том, что мысленно повторяет эту мантру.

– Он жив?
– брезгливо глядя на грязного, с опухшим носом и в порванной одежде, Морреста.

– Как и ты, сколенец, - бросил тюремщик.
– Дураков нет, чтоб короля ослушались. Бери это ..., и чтоб духу вашего тут не было!

Сейчас снова поведут, решил Моррест. Но он снова ошибся. Его действительно отстегнули от стены, сняли и цепь, связывающую ручные и ножные кандалы. Но вместо того, чтобы дать встать на ноги, его уложили на широкие носилки с прибитыми к ним поперечными слегами и прикреплёнными цепями. Когда их застегнули, даже просто пошевелиться стало непосильной задачей. Моррест вздохнул: лежать неподвижно невесть сколько времени тоже та ещё радость.

Первый раз ему сунули в рот кляп, но хоть не завязали глаза - наверняка не из милосердия, а позволяя полюбоваться на царящий разгром. Но на сей раз проявили тщательность, и не только заткнули рот, но и завязали глаза. Только наполненный теплом позднего лета, пропахший гарью и разлагающейся мертвечиной воздух подсказал, что его несут по разорённому городу. По плеску волн о каменные пирсы Моррест догадался, что предстоит погрузка на корабль. Ну, а когда знакомые трюмные ароматы и скрип вёсел в уключинах вклинились в плеск волн о борта - понял, что они снова в море. Благословенный и проклятый Гевин остался позади.

Впереди была столица сгнившей Империи с позора рода Харванидов на троне.

...Моррест дорого бы дал, чтобы подняться на палубу и оглядеться: далеко ли ещё до столицы? Он подозревал, когда его получат слуги Императора, жизнь станет безвыходным кошмаром. Это Амори может и убивать, и пытать, но никогда не делает этого без нужды. Кард станет тянуть из него жилы, только чтобы отомстить за позор и унижение. Но, даже не будь той ночи с Эвинной, бывший Император ничего не имеет против скромных садистских забав. Вырваться надо до передачи - до столицы, из которой всё равно не убежать. Кард приставит к смертельному врагу лучших стражей и лучших палачей, какие ещё остались.

Чья-то рука резко и грубо, едва не выдрав клок волос, содрала с головы мешок, а затем выдернула кляп. Моррест повернул едва зажившее лицо к прибывшему. В бледном свете фонаря из промасленного пергамента стало видно лицо сколенца.

Моррест знал, что его зовут Барген - но ничего больше. Имя и едва уловимый акцент говорили о сколенском происхождении, но, похоже, он - доверенное лицо Амори. "Предатель!" - будто плевок, хотелось бросить в лицо юному ренегату - но Моррест заставил себя молчать. Пусть только мразь потеряет осторожность, и тогда... Совесть до сих пор не давала Морресту покоя за мальчишку, убитого им при нападении гевинцев. Но этому он бы свернул шею с наслаждением. Нет, нельзя даже смотреть ему в лицо. А то ведь догадается, Ирлифово отродье.

– Жив?
– спросил юнец по-сколенски. Моррест вздрогнул: никогда ещё предатель не говорил при нём на родном языке. Значит, есть причина.
– Вижу, молчи. Слушай внимательно. По поручению короля я должен передать тебя Карду. Уж не знаю, почему тот хочет тебя видеть - но, думаю, не из пылкой любви. Вечером мы будем в столице, так что времени у нас в обрез.

– У нас?

– Да не перебивай ты, дурак!
– возмущённо прошипел Барген.
– В любой момент нас могут раскрыть. Пока ты у меня, сбежать не пытайся. Король за тебя башку оторвёт, а я ещё нужен в Алкрифе. Но после передачи отвечать за тебя будут уже местные. Тогда и постарайся не оплошать. Единственная возможность вырваться - из Кардовой темницы.