Вероятно, Алекс
Шрифт:
@alex: СО МНОЙ ТАКОЕ БЫВАЕТ СПЛОШЬ И РЯДОМ, только еще хуже, потому что по окончании разговора я и сам не знаю, нравится мне печенье с шоколадной крошкой или нет.
@mink: А как на самом деле?
@alex: Я его люблю. И балдею от любого печенья, кроме овсяного.
@mink: Понятно. Тогда все просто. Если тебе когда-нибудь понадобится выяснить, что ты на самом деле собой представляешь, обращайся ко мне. Я буду твоим тестом на подлинность. Причем заметь, никакого давления или ожиданий.
@alex: Договорились! А я тогда буду для тебя стопроцентной, ненавидящей овес реальностью.
Глава третья
«Не моя вина в том, что вы в меня, типа, влюбились!»
Пока голоса другой группы затихают вдали, Портер раздает планы остальным членам нашей. Мы послушно направляемся за ним в противоположный конец зала к сводчатому проходу с надписью «Крыло Джея», где бодрый, слишком холодный воздух тут же сменяется слишком теплым и спертым.
У меня такое ощущение, что эта часть инструктажа должна быть приятной, но я совершенно выбита из колеи оттого, что он меня узнал, и не обращаю никакого внимания на окружение. Мне хочется улизнуть от него и свалить, но нас всего каких-то полтора десятка, и Грейс весело тащит меня за руку в авангарде нашей группы. Мы идем аккурат за ним, настолько близко, что он наверняка возомнил нас преданными поклонницами его пятой точки, которая, если честно, действительно очень даже ничего.
– В крыле Джея сорок две комнаты, что превращает его в самый большой в мире погреб для человека, – говорит Портер, останавливаясь посреди гостиной, набитой экспонатами, так или иначе связанными с железной дорогой.
Железнодорожными указателями. Железнодорожными колеями. Сиденьями в стиле королевы Виктории с туго набитыми, обтянутыми бархатом подушками. В глубине помещения даже стоит старомодная, привезенная из Лондона будка кассира, по всей видимости превратившаяся теперь в барную стойку.
– Наш горячо любимый полоумный миллионер любил охоту, игру, железные дороги, выпивку и пиратов, – говорит Портер. – Пиратов в особенности. Впрочем, кто их не любит?
Понятно. Парень, стало быть, не лишен некоторого обаяния. Против шарма у меня иммунитета нет. Когда он говорит, я вдруг обнаруживаю, что у него низкий, хрипловатый голос, будто принадлежащий актеру, озвучивающему за кадром компьютерную игру: одновременно безучастный и дерзкий. Боже мой, спорю на что угодно, что парень до жути самонадеян.
Зачем ему вообще эта экскурсия? Я думала, секьюрити болтаются без дела и только и ждут, как бы наорать на какого-нибудь панка, когда тот протянет свои чумазые руки к живописному полотну.
Но стоит нам перейти в следующее помещение, как я тут же получаю ответ на свой вопрос.
– Это зал игровых автоматов, – говорит он, делая шаг назад.
Комната действительно заставлена замысловатым лабиринтом столов со стоящими на них древними игровыми автоматами, за каждый из них можно сесть и сыграть в одну из сотни различных игр. Доступ к тем из них, которые перешли в категорию раритетов, преграждают заблаговременно протянутые веревочки.
– На этом этапе у вас может возникнуть вопрос: «А все ли залы носят название хранящихся в них предметов»? Ответ на этот вопрос положителен. Владельцы музея не склонны проявлять творческий подход, если, конечно, речь не идет о том, чтобы возложить на сотрудника побольше обязанностей. В этом деле креативного начала им не занимать. Возьмите, к примеру, меня. Зачем нанимать менеджера для улаживания конфликтов с посетителями, если можно просто послать охранника, чтобы тот во всем разобрался? Вам в самом ближайшем будущем предстоит выяснить, что неугомонный мистер Кадавр… то есть мистер Кавадини, – его слова сопровождаются негромким смешком, – любит, когда каждый может делать любую работу, на тот случай, если придется кого-нибудь подменить. Так что не расслабляйтесь, ведь через пару недель вам самим уже придется устраивать новобранцам экскурсию. Короче, постарайтесь как можно лучше запомнить план, который я вам дал.
Тьфу ты. Ну дела. Звучит не очень. Может, еще не поздно устроиться на работу уборщицей на пляже, о которой недавно говорила Грейс, и убирать розовую от сахарной ваты блевотину?
В течение следующего часа Портер с беспечным видом водит нас по комнатам этого крыла. Помещения забиты до отказа: поддельными мумиями (зал мумий), причудливым медицинским оборудованием эпохи королевы Виктории (зал медицинского оборудования) и выстроившимися вдоль стен аквариумами (зал аквариумов). Есть даже коллекция второстепенных раритетов, собранных под крышей гигантского шатра. В особняке явно преобладает чувственное начало, все как-то путано и непонятно, потому как в планировке дома напрочь отсутствует какая-то система или разумное начало – одни лишь извилистые повороты, потайные лестницы и комнаты, попасть в которые можно единственно через камин. Если бы я была посетительницей музея и имела в запасе пару часов свободного времени, меня наверняка охватил бы трепет. Повсюду одна лишь услада для глаз. Но полагать, что я все это запомню? Не музей, а город головной боли.
В конце первого этажа лабиринт выводит в гигантскую темную комнату с потолками двойной высоты. Стены в ней сделаны под камень, а ночное небо над головой усеяно звездами из светодиодных лампочек, мигающих над чучелами буйволов и горных львов, – это не что иное, как живописный бивачный костер с горсткой индейских вигвамов, которые мужская половина нашей группы, будто пятилетние мальчишки, решает осмотреть. Вокруг стоит стойкий запах заплесневелой кожи и меха, поэтому я решаю подождать вместе с Грейс у имитации костра.
К несчастью, к нам подходит Портер. Не успеваю я улизнуть, как он показывает на беджик с моим именем:
– Твои родители сходили с ума по цирку, когда ты родилась, или питали слабость к ирландскому сливочному ликеру?
– В той же степени, в какой твои обожали вино [5] .
Он бросает на меня косой взгляд и говорит:
– Может, ты хотела сказать пиво?
– Мне без разницы.
Лучше всего сейчас нырнуть в какой-нибудь вигвам вместе с другими. Я делаю вид, будто ищу что-то глазами в противоположном углу зала, в надежде, что он оставит меня в покое и уйдет. Тактика уклонения начального уровня из тех, что обычно работают. Но только не на этот раз. Портер продолжает свой рассказ:
5
Портер намекает на известный в США «Цирк братьев Ринглинг, Барнума и Бейли», а также на ирландский ликер «Бейли». Бейли в ответ намекает на портер – сорт темного крепкого пива.
– А вообще ты права, меня действительно назвали в честь пива. Сделав выбор между ним и элем…
Грейс игриво толкает Портера в руку и принимается отчитывать своим тоненьким британским голоском:
– Замолчи, не называли они тебя в честь пива. Не слушай его, Бейли. И не позволяй ему втягивать тебя в его игры с именами. Он все минувшее полугодие называл меня Грейс Апчхи!.. Пока я не дала ему в спортзале пинка под зад.
– В тот день, Грейси, я понял, что ты тайком меня любишь, пожалел тебя и не стал давать сдачи.
Он уворачивается от ее шутливого тычка и ухмыляется. Ненавижу эту его ухмылку, которая на самом деле представляет собой милую мальчишескую улыбку, чего мне так не хотелось бы.
Но Грейс обладает иммунитетом против его чар. Она лишь закатывает глаза и вызывается добровольно дополнить имеющиеся обо мне сведения:
– Бейли совсем недавно приехала в наш город и осенью будет учиться с нами в Брайтси.
– Да? – говорит Портер и поднимает в мою сторону бровь. – Откуда ты?
Несколько секунд я понятия не имею, что ему ответить. Не знаю почему, но мой мозг зацикливается на его вопросе. Если он имеет в виду где живет мой отец, то этого я ему не скажу. Может, просто назвать округ Колумбия, где я жила с мамой и Нейтом, или даже Нью-Джерси, где родилась и выросла? Не получив от меня сразу ответа, он, похоже, не знает, что дальше делать. Просто выжидательно смотрит, что я хоть что-нибудь скажу, от чего мне становится еще хуже.