Чтение онлайн

– А про меня он ничего не говорил?

Санни в очередной раз отвела глаза.

– Я всё понял, вопрос снимается. И вообще я, кажется, опять полез куда-то не туда. Прости, я не хотел, просто... Я, наверное, и сам сейчас не до конца понимаю, что делаю. Я думал, что ночь с девственницей – это будет такое милое приключение, а оказалось... Я сейчас чувствую себя так же, как когда-то давно, когда у меня самого был первый раз. А моей первой девушкой была Мая, моя одноклассница. И она…

– Она тоже погибла в Верховном Совете. Я знаю. А потом ты поставил ей какой-то красивый памятник.

Джордж горестно вздохнул. Ну да, этого следовало ожидать. Сколько ни помнил себя в большой политике – все, кому не лень, регулярно обсуждали его личную жизнь. Любил Машу. Мстил за Машу. Влюблён в Жозефину. А в Белом доме убили его одноклассницу, с которой у него был роман ещё в школе. Почему бы и начальнику главка в минюсте Шпееру не поучаствовать в этом сводном хоре негодяев, раз уж любителей помыть кости Шефа – каждый первый?

– Тебя папа считал пиратом, – после недолгого молчания произнесла девушка. – В августе девяносто первого, когда ты вломился на пресс-конференцию, устроенную этими… комитетчиками? Папе это напомнило захват корабля пиратами, взятие на абордаж. Папа... Он был советский офицер. Много раз в разговорах вспоминал: я давал присягу Советской Родине. Он вас всех не любил – тебя, президента Эльцера, Михеля Горбатого. Считал, что вы предали его родину. Но тебя он уважал – для него ты был безбашенным корсаром.

Джордж рассмеялся. В этой девочке определённо есть что-то особенное. Она снова напомнила ему один из самых страшных эпизодов в жизни – а ему почему-то было смешно. Может, это какое-то свойство памяти, защитный механизм? По прошествии лет страшное начинает видеться смешным.

– В мире нет бойца смелей, чем напуганный еврей! – он в очередной раз процитировал свою любимую частушку. Санни тоже улыбнулась.

– А как тебя нашёл дядя Герхард? Ну, после…

– Он меня и не терял! – девушка снова улыбнулась, но как-то грустно. – Дядя – двоюродный брат папы. В молодости у них были отличные отношения, а потом разладились. Из-за политики. Папа стал офицером Советской Армии, принёс клятву верности СССР и очень переживал, когда той страны не стало. А дядя никогда не лез в политику. Он прирождённый юрист. Пришёл президент Эльцер, принял декларацию независимости – значит, теперь надо служить Северной Федерации. Они с папой тогда впервые серьёзно поругались у меня на глазах. Папа считал дядю приспособленцем. А потом... Последний раз я видела папу утром третьего октября. Он оставил меня в офицерском общежитии Даманской дивизии, а сам поехал в Мошковец. Вернее, вся дивизия поехала – и он вместе с ней. Только пока дивизия стояла на окраине города, не зная, за кого будет воевать, папа направился прямо в Верховный Совет. Он очень уважал генерала Хруцкого, у них была общая служба в Афганистане, когда папа там был в командировке. Хруцкий для него был командующий, товарищ генерал;

Эльцер – предатель…

– А я? Третьего я уже был и. о. президента, об этом объявили в Даманской дивизии.

– Ты точно не обидишься?

– Нет, солнышко, не обижусь.

Джордж перевернулся на кровати и лёг рядом со своей гостьей, лицом к лицу. Поцеловал её.

– Хотя, если тебе об этом больно вспоминать, то – не надо.

– Папа считал тебя недоразумением. Точнее, твоё назначение. Ты же накануне стал и. о. премьер-министра. Эту новость передавали по радио, а приёмник стоял в кухне офицерского общежития. Я готовила нам с папой еду, там же сидели его друзья-офицеры. Когда передали новость, папа как-то криво усмехнулся – ну это уже ни в какие рамки. Совсем Эльцер сдурел, это не глава правительства, а какое-то недоразумение.

Даже в ночном полумраке спальни было заметно, как девушка опять смутилась и слегка покраснела. А Джордж тихо ей улыбнулся.

– Твой папа был прав, Санни. Ты вряд ли мне поверишь, но в те дни меньше всего я хотел встать во главе этой страны. И «недоразумение»... Это, пожалуй, было самое цензурное обозначение ситуации, когда меня поставили во главе правительства. Ты думаешь, в Кремле сидели и сидят какие-то герои, рыцари без страха и упрёка? Или столь же отъявленные, но всё равно решительные негодяи? Нет, мы все там были обыкновенными людьми. И каждый хотел отсидеться, переждать грозу, авось, рассосётся как-нибудь... Так как ты попала в семью дяди Шпеера?

– О том, что папу убили, мне сказали поздно ночью четвёртого числа. Весь день половина нашей общаги сидела как на иголках – и завидовала тем, кому позвонили из Мошковца их мужья и отцы – мол, жив-здоров, мы победили. Первые списки погибших пришли ночью. Уже после твоего обращения к народу. Его мы тоже смотрели всей общагой. И очень сильно удивились. Ты первый, кто отложил написанный текст и начал говорить не по бумажке. И то, что ты сказал... «Хватит смертей, давайте услышим друг друга». Может быть, поэтому я и смогла пережить известие, что папу убили. А потом появился дядя Герхард, помог мне собрать вещи и отвёз меня к себе домой. Оказалось, что никакой он не приспособленец. У него до сих пор только четырёхкомнатная квартира, которую ему дали как отцу четверых детей, ещё в СССР. Первое время я жила в комнате, которая считалась его кабинетом.

– А он как-нибудь объяснил, почему он взял тебя к себе?

– Один раз он мне сказал: «Это была моя обязанность». И всё. Хотя, наверное, чтобы его правильно понять, с ним надо пожить. Он вообще мало говорит, но если что скажет – это закон. У него четверо своих детей, так он им просто сказал: эту девочку зовут Санни. Она – дочь моего погибшего двоюродного брата. Кроме меня у неё больше никого нет. Поэтому она будет с нами жить, и я её буду растить как свою родную дочь. И они меня приняли. Наверное, им это не очень понравилось, но мне никто не сказал ни одной грубости и не сделал ни одной подлости.

– Санни, а мне тогда показалось или... Помнишь Новый год в Кремле? Я подходил и всех вас поздравлял.

– И сказал, что я – настоящее солнышко и освещаю это скучное мероприятие…

– Ага, именно!

…Как всё-таки она прекрасна, когда улыбается! Но спросить её всё-таки хочется.

– Мне тогда показалось, что тебе неприятно сидеть за одним столиком с Эрингом, бывшим министром внутренних дел?

Санни перестала улыбаться и отвела взгляд.

– Генерал Хруцкий послал папу, как опытного боевого офицера, штурмовать телебашню. Её защищали люди Эринга. Когда стало понятно, что Верховный Совет уничтожен, папа вышел с ними на связь, чтобы договориться о цивилизованной сдаче сво их людей в плен. Пускай потом будет суд, тюрьма, но – чтобы всё прошло по закону. Но в этот момент пришло указание Эринга – живых не брать. И папу и ещё двух переговорщиков они просто изрешетили пулями. Это подлость!..

Санни отвернулась к стене.

Ну что, получил, старый дурак? – мысленно спросил себя Джордж. – Это ведь был не приказ Эринга. Это был твой приказ Эрингу – пленных не брать. Никого. Как, впрочем, и комдиву «даманцев» – точно такой же приказ. И тоже – твой собственный.

– Солнышко, прости меня за эти вопросы. Сам не знаю, зачем мне всё это... Знаешь, мы, пожалуй, вот что сделаем. Иди ко мне! Он присел на край кровати.

Когда-то он таким же образом окончательно наладил отношения со Стефани. Слава Всевышнему, хороших психологов рядом с ним было достаточно. Разговоры с ребёнком – это хорошо, но мало. Тактильные контакты не менее важны. Попробуйте её убаюкать, Джордж Джорджиевич. Ну и что с того, что Стефани уже подросток? Она ведь тоже устаёт? Вот и убаюкайте её как-нибудь перед сном. Посадите к себе на колени, спойте какую-нибудь песенку. Когда он укладывал дочь, заснувшую у него на руках, в постель и укрывал одеялом, Стеф блаженно улыбалась во сне... Может, и с Санни сработает? Сам дров наломал – сам и разгребай теперь.

Через какое-то время девушка перестала плакать, а потом обняла его по-настоящему. А Джордж прошептал ей на ушко:

– Санни, у тебя всё будет хорошо. Теперь у тебя на одного друга больше. И, по чистому недоразумению, твой новый друг – президент этой страны.

А сам ещё долго лежал, глядя то в потолок спальни, то на спящую рядом рыженькую красавицу. Никогда бы не подумал, что приключение «ночь с девственницей» обернётся такой… неожиданной ночью.

Утром его гостью ждало идеально чистое, постиранное и выглаженное платье, без малейших следов красного вина и спортивный завтрак в столовой первого этажа. Ну, раз уж официально она поехала на соревнования. Санни улыбалась, благодарила, но выглядела расстроенной.

– Солнышко, что не так? Что тебе не понравилось?

– Я тебя точно не обидела? Мне Ватерман категорически запретил говорить с тобой о Верховном Совете…

– Дурак твой Ватерман. Забей на его указания. Можно подумать, если бы ты молчала, как партизан на допросе – у меня куда-нибудь исчезли бы все вопросы и сомнения. Наоборот, ещё сильнее терзали бы. Ходил бы и думал – как так случилось, что ко мне пришла и отдала мне свою невинность дочь человека, погибшего в ту ночь?

– Я уже и сама не знаю. Ватерман нашёл какие-то очень простые аргументы. Первое самостоятельное решение в моей жизни, пора взрослеть и решать самой. Неужели ты хочешь, чтобы твоим первым мужчиной стал какой-нибудь прыщавый одноклассник, когда есть возможность запомнить первую ночь на всю жизнь? И всякое такое.