Чтение онлайн

Кью ставит игру на паузу.

– У тебя телефон просто разрывается. – Он смотрит на меня. – Ладно, – наконец говорит он и закатывает глаза. – Ответь.

– Последний раз, – говорю я, – обещаю.

– Последний? Или самый-самый последний?

«Мы возвращаемся вечером в воскресенье, – пишет Брит. – Фрэнк Ли, мне надо тебя увидеть». Внутри все переворачивается. Уши краснеют. Гравитация ослабевает, соединяющие Вселенную гвоздики, болтики и винтики ослабевают, и частицы мироздания медленно поднимаются в космос, где светит лишь белый квадратный прямоугольник моего телефона. Мне написала моя девушка: «Фрэнк Ли, мне надо тебя увидеть. Можно к тебе в гости?»

«Невозможно», – думаю я. Даже не представляю, как смогу сказать: «Мама, папа, это Брит, и сейчас мы запремся в моей комнате на несколько часов, как в фильмах для подростков». Я лихорадочно думаю о том, где я могу с ней встретиться, но потом мысленно бью себя по лбу. В воскресенье вечером я занят.

«Черт, – пишу я ей, – в воскресенье вечером я помогаю папе на работе». И для пущей убедительности добавляю грустный смайлик. Она не должна подумать, что я ее отшиваю.

Игра Кью все еще на паузе. Приподняв брови, он смотрит то на меня, то на мое обезьянье зеркало, то снова на меня.

– Почти всё, – говорю я.

– Конечно.

– Нет, правда почти всё.

– И дружба наша почти всё.

Он снова начинает играть. На него неожиданно напали пришельцы (то есть коренное население), и Кью лихорадочно щелкает кнопками, чтобы отбить атаку (то есть проводит политику геноцида).

«Увидимся в понедельник», – наконец пишу я Брит. «Не знаю, смогу ли так долго ждать», – отвечает она.

– Я умираю, – говорит Кью.

Я убираю телефон. Я могу переписываться с Брит весь вечер, но пришло время остановиться.

– Я умер, – заявляет Кью.

– Дай я сыграю.

– Это ты говоришь, потому что чувствуешь себя виноватым.

– Если я замочу аборигенов, ты успокоишься и снова станешь счастливым колонистом?

– Это всего лишь игра, не я придумал правила.

– Я знаю, – отвечаю я. – Знаю.

Я снова в магазине. В воздухе жужжат три мухи. Сегодня не очень жарко, поэтому шоколад можно не убирать в холодильную комнату.

Тихо. Я глазею по сторонам, рассматривая все подряд. Камера наблюдения направлена прямо на прилавок и кассовый аппарат. Под прилавком есть небольшая белая кнопка. Нажми на нее – и полицейские появятся в течение нескольких минут. По крайней мере, в теории. Чуть ниже – выдвижной ящичек, в котором лежит заряженный револьвер калибра 9,1 мм. Папа стрелял из этого револьвера всего дважды: один раз на стрельбище, другой раз в небо в канун Нового года.

Я фотографирую заключенный в плексигласовый футляр рулончик лотерейных билетов, где надо соскрести защитный слой, для того чтобы узнать, выиграл ты или нет. Я выкладываю фото с текстом: «Налог на глупость?»

Папа моет пол шваброй. Он останавливается, три раза бьет себя кулаком по ноющей пояснице и снова принимается за уборку.

– Пап, – говорю я, – давай помогу.

– Ты знать, как это делать?

– Это всего лишь швабра, я справлюсь.

Тем не менее он все равно показывает мне, как надо это делать. Он легко держит ручку швабры пальцами и управляется с ней, словно гондольер с веслом. Потом тщательно промывает швабру в ведре на колесиках, отжимает ее и продолжает мыть пол. Он орудует шваброй довольно странно и когда наконец отдает ее мне, я чувствую напряжение в пояснице уже после нескольких движений.

Папа уходит за кассу и садится на высокий стул. Из винтажных часов с радио родом из 1982 года доносятся звуки корейской церковной музыки и слова проповеди. Я не понимаю ни слова. А мытье полов успокаивает!

Динь-дон! Входит белый мужчина с безумной прической. Он одет во все черное, к каждой его руке прикреплены пакеты. Мама с папой рассказывали про него, это единственный белый покупатель в Магазине. Не говоря ни слова, папа хватает две упаковки пива по шесть банок – Porky, самая дешевая марка, – и кладет их в пластиковый пакет, потом в бумажный, потом снова в пластиковый. Покупатель еще не дошел до прилавка, а уже все готово.

– Привет, Фрэнки, – говорит мужчина.

Мне кажется, что он бездомный. Во всяком случае, он выглядит и пахнет как бездомный.

Как и у меня, у моего отца есть английское имя. Он тоже Фрэнк. Фрэнк-старший.

– Чарльз! – приветствует папа покупателя.

Чарльз смотрит на меня полным безумия взглядом.

– Мой сын, – объясняет папа.

– Я тебя видел, – говорит мне этот сумасшедший Чарльз. – Ты в колледже учишься?

– Пока еще нет, – отвечаю я.

Стараюсь говорить нормально, чтобы этому чудику не за что было зацепиться.

– В колледже учат мыть полы?

– Угу, – говорю я.

Чарльз поворачивается к папе:

– Только сотка, извини.

– Нет проблема, – отвечает папа и отсчитывает сдачу.

Чарльз снова смотрит на меня своими сине-белыми глазами.

– Уверен, твои родители на тебе не экономят, – говорит он и, перед тем как выйти за дверь, протягивает мне холодной как лед рукой скрученный в трубочку клочок бумаги.

– Это тебе, раз ты у нас такой умный, – говорит Чарльз и уходит. Динь-дон.

Папа снова отправляет меня за прилавок. Будто боится, что всякие там Чарльзы могут сделать мне какую-нибудь гадость, если я буду стоять у всех на виду между полками с товаром.

– Очень уникальный человек, – говорит папа. – Миллион долларов иметь, свой дом иметь.

– Что, правда? – спрашиваю я.

Мне хочется посмотреть, что написано на листке, который дал мне Чарльз, мне хочется еще послушать про него, но – динь-дон – входит молодой мужчина, а с ним его жена с маленьким ребенком на руках.

– Пако! – кричит мужчина и машет папе.

Пако – это сокращение от имени Франциско. А Франциско – это Фрэнк по-испански.

– Луис! – восклицает папа. – Ты уже выйти? Когда тебя выпустить afuera? [14]

– Вчера, патрон. У меня условно-досрочное.

– Мой поздравления, – говорит папа. – Красивый ребенок, а? Эй, consentida! [15] ?Qu'e es nombre? [16]

– Вероника, – отвечает женщина.