Чтение онлайн

При современной огромной подвижности философ должен служить тормозом: но в силах ли он быть им?

Нападки на философию

1

Самое строгое направление философской мысли того и гляди обратится в теорию релятивизма: «человек есть мера вещей». Это ее конец: может ли быть что-нибудь надоедливее этих параличных сторожей, которые то и дело возглашают: «ни шагу дальше!» – «сюда вход воспрещается!» – «такой-то зарвался», – «мы ничего не знаем с абсолютной достоверностью» и т. д. Это почва совершенно бесплодная. Итак, с этим направлением мы покончили! Император Август, будучи мальчиком, приказал замолчать лягушкам, кричавшим вокруг его виллы и надоевшим ему. Светоний утверждает, что они с тех пор замолчали.

2

Надо помнить, что масса философии нами унаследована, что человечество почти насыщено ею. Сколько практической философии содержит в себе всякий разговор, всякая книга, всякая наука! В какой массе случаев становится ясным, как много унаследованной философии заключает в себе всякий человек! Даже у людей Гомера проявляется эта философия. Я хочу сказать, что человечество не перестанет философствовать, если даже кафедры останутся пустыми. Чего-чего только не поглотила и не усвоила себе теология, например всю этику. Такое миросозерцание, как христианское, должно считаться со всеми остальными теориями, бороться с ними, притягивать их к себе, или ставить границы между ними и собою – даже уничтожать их, если они сильны и самостоятельны.

3

Если бы философы захотели теперь мечтать о собственном государстве, то оно называлось бы не Платонополь, а Апрагополь, т. е. город праздных.

Картина современной философии

1

Некоторые вещи приобретают прочность, только когда они становятся слабыми. До тех пор им грозит опасность внезапной и неожиданной гибели. Здоровье крепнет в старческом возрасте. Так и философия насчитывает как раз теперь самое большое количество ценителей и сторонников: она уж не мучит больше людей, многих она даже поддерживает, и они благодаря ей вправе открывать рот и болтать себе сколько угодно. Вещи крепкие и сильные находятся в опасности погибнуть, неожиданно сломаться, привлечь удар молнии. Со всеми полнокровными может случиться удар: но нынешняя уж философия, наверное, не умрет от удара. Особенно безвредной, а, следовательно, бессмертной стала философия с тех пор, как обратилась в историческую дисциплину.

2

Поразительный недостаток любви в современных философах, которые заботятся лишь об избранных; к их мудрости не примешано ни капли веры. Мудрость должна светить всем, как солнце: даже в самую низкую душу должен проникнуть хоть бледный луч ее.

3

Отказывать людям в надежде на обладание! Философия и религия – это тоска по особого рода обладанию.

4

Науки похожи на деревья: можно держаться только за стволы и нижние ветви, а не за верхушки и крайние веточки: иначе и сам упадешь, и ветви обломятся. Так обстоит дело с философией: горе юности, которая хочет уцепиться за вершину.

5

Я ненавижу презрительное отношение к этому миру и осуждение его огулом: из них возникает искусство и мистика. Ах, я понимаю это бегство так: это стремление ввысь и выше мира.

1

Каждая философия должна уметь удовлетворить моему требованию: концентрировать человека, – в настоящее время этого не в состоянии сделать ни одна.

2

Переделать философию в науку, как это делает Тренделенбург, значит окончательно сложить оружие.

3

Слово «философия» протестует против меня, когда я применяю его к немецким ученым и писателям: оно кажется мне неподходящим. Я бы желал, чтобы его избегали и называли ее впредь по-немецки сильно: мыслительное хозяйство.

Я буду так нескромен, что стану говорить народу мыслителей о немецком мыслительном хозяйстве. Где живет этот народ, спросит иностранец. Там, где живут пять мудрецов, на которых недавно обратили внимание в одном в высшей степени публичном месте, как на самую сущность немецкой философии: это Ульрици, Фршхаммер, Губер, Каррьер и Фихте-младший: что касается последнего, то о нем нетрудно сказать кое-что хорошее. Даже злой силач Бюхнер говорит о нем: «с рождением г. Фихте-младшего каждый человек, кроме самого г. Фихте, имеет сопутствующего ему гения. Но даже и этот фанатический приверженец материи согласится со мною, что в остальных четырех фосфоресцирует что-то, чего нет в Фихте. Итак, у одного нет никакого гения, четверо других фосфоресцируют, все вместе философствуют, или, по-немецки, занимаются мыслительным хозяйством. Но на них обращают внимание иностранцев в доказательство того, что мы, немцы, все еще народ мыслителей. Гартманна не называют, имея на то хорошие основания, у него действительно есть то, чего бы так хотелось иметь Фихте: благодаря этому чему-то он весьма невежливо водил за нос даже всю коллегию пяти мудрецов: из этого следует, что он сам вряд ли верует в народ мыслителей и, что еще хуже, в пятерых мыслительных хозяев. Но блажен, кто в них верует: вот почему имя Гартманна не блистает среди знаменитых имен нашего царства. Он силен духом, а царство принадлежит теперь только нищим духом.

Мудр ли г. Ульрици? Пребывает ли он в свете мудрости по крайней мере в качестве влюбленного в нее? Нет, к глубокому моему огорчению – нет! не виноват же я, если он не мудр. Куда как хорошо бы сознавать, что есть мудрец из Галля, мудрец из Мюнхена и т. д. Особенно жалко нам упускать Каррьера, изобретателя реалидеализма и деревянного железа: будь он чуточку мудрее, мы бы охотно объявили его совершенным мудрецом. Это ведь стыд и срам, что мы, великая нация, не имеем мудреца, а всего пять мыслительных хозяев и что Эдуард Гартманн дает понять то, что ему хорошо известно: именно, что в настоящее время чувствуется недостаток в философах.

4

Признания Штрауса: – летучая паутина стариковского лета.

Симпатия к стародревним временам

Симпатия к условиям первобытной жизни – это страсть нашего времени. Не глупо ли, будто даже теорию происхождения видов можно преподавать не вразрез с мистикой! Отрадно хоть то, что ничто не прочно, ничто не вечно, что все постепенно исчезает.

Недостаток в великих моральных примерах

Незнакомство с Плутархом. Монтеня ставят выше его. Писатель наиболее сильно действующий (по Смайльсу). Есть ли хоть малейшая возможность появления нового Плутарха? Мы все живем в натуралистической приличнонравственной среде: лишенной стиля, античные характеры легко кажутся нам напыщенными.

У Грациана столько мудрости и ума в его суждениях о жизни, что в настоящее время никто с ним не может сравниться. Мы хорошие микроскописты жизни, наши романисты умеют наблюдать (Бальзак, Диккенс), но требовать и объяснять они не умеют.

По сравнению с древними и Монтескьё уже натуралист в этике, но безгранично богатый и глубокомысленный. А мы, натуралисты, бедны мыслью при всех наших познаниях. Какая вдумчивость, какое доверие к собственной этике видим мы в эпоху Дидро и Фридриха Великого!

Даже Минна фон Барнгельм, вся построенная на светском французском разговоре, для нашего времени слишком тонка.

Желал бы я, чтобы кто-нибудь показал нам, как мы с нашим возвеличением этического натурализма превратились окончательно в иезуитов. Естественное мы любим как эстетики, а не как моралисты: но моралистов вовсе нет! Подумайте напр, о Шлеймрахере.

Какой след философии найдете вы в воспитанниках философов, т. е. в «образованных людях?» Нам недостает лучшей темы для разговоров: утонченной этики. «Племянник Рамо». У нас нет этических знаменитостей: очевидно нет чутья, чтобы угадать их. А вместо того мы чтим теорию силы. Например: кто-нибудь скажет: Гегель плохой стилист, а другой: да, но у него так много оригинальных и чисто народных оборотов. Но ведь это относится к материалу, художник ценится не за то, что у него прекрасный мрамор, а за то, как он его отделывает. То же относительно области этики.