Веселая наука
Шрифт:
Конфликт между мышлением и жизнью
1
Самое важное в мудрости то, что она не дает мгновению овладеть человеком. Но она не должна быть вследствие этого злобой дня: ее цель охранять человека от всех возможных ударов судьбы, вооружить его на все времена. Она очень мало национальна.
2
Я думаю о первой ночи Диогена. Вся античная философия направлена была к простоте жизни и учила об известного рода отсутствии потребностей; это лучшее средство против всех мыслей о социальной революции. В этом смысле философские вегетарианцы сделали больше для человечества, чем вся новейшая философия: пока философы не станут достаточно мужественны, чтобы отыскивать новый образ жизни и показывать в этом отношении пример, до тех пор они ни к чему не нужны.
Жизнь философа и ее генезис
1
Какое влияние имеет теперь философия на философа? – Они живут так же, как и все другие ученые и даже политики. Шопенгауэр является уже исключением. Они не отличаются никакими особенными нравами. Они учат ради денег. Вглядитесь в жизнь их высших образцов, Канта и Шопенгауэра, – разве это жизнь мудрецов? Остается наука: к своему делу они относятся, как артисты, отсюда у Шопенгауэра жажда успеха. Философом быть удобно: к ним не предъявляют никаких требований, они все время занимаются вершинами: Сократ пожелал бы снова, чтобы философию свели вниз к человечеству: популярной философии нет вовсе, а если есть, то никуда негодная.
У философов найдешь все пороки нашего времени, и прежде всего его лихорадочную торопливость, а между тем они пишут о пороках. Еще очень молодыми они начинают уже стыдиться учиться.
Философы прежних времен стремились к душевному покою, нынешние к необузданному душевному беспокойству: так что человек весь уходит в свою должность, свое дело. Ни один философ не станет терпеть ругательства прессы, позволяя выходить в свет только еженедельным журналам.
2
Существует искусство отдалять от себя вещи путем слов и имен, которыми их обозначают: иностранное слово делает для нас часто чуждым то, что мы очень близко знали. Когда я говорю: «мудрость, любовь к мудрости», то, конечно, я ощущаю нечто более близко действительное: но, как я уже сказал, не давать вещам чересчур приближаться к себе есть своего рода искусство. Ведь в словах родного языка лежит часто столько пристыжающего. Ну, кому же не было бы стыдно называть себя мудрецом, или говорить, что он становится им. Философ – это другое дело, это не так легко сходит с языка, как титул доктора, который носят, совершенно не думая, что он налагает соответственную обязанность быть учителем. Согласимся же, что иностранное слово освобождает нас от стыда и конфузливости; или, может быть, и в самом деле тут нет никакой любви к мудрости и иностранное обозначение должно, так же, как и звание доктора, обозначать лишь отсутствие содержания и пустоту понятия?
Иногда бывает страшно трудно доказать наличие чего-нибудь, до такой степени оно подавлено, затуманено, скрыто, разбавлено и ослаблено, а имена между тем могут быть красивы и к тому же соблазнительны.
Действительно ли то, что мы называем теперь философией, есть любовь к мудрости? Подставим без всякого смущения вместо слова «философия» выражение «любовь к мудрости», насколько эти понятия покрывают друг друга?
3
Философом люди бывают прежде всего для себя, а потом для других. Быть им только для себя невозможно. Как человек, он имеет слишком много отношений к другим людям: а раз он философ, то он должен быть им и в этих отношениях. Я хочу сказать: если он даже строго отделит себя от людей, станет отшельником, то и этим он поучает и является философом для других. Как бы он ни вел себя, его философская натура имеет сторону, обращенную к людям.
Продукт философии прежде всего его жизнь (это раньше, чем «дела»). Это его творчество. Каждый продукт творчества обращен одной стороной к художнику, а другой к людям.
Каково воздействие философа на других философов и нефилософов. Государство, общество, религия могут спросить: «что дала философия? Что может она нам дать теперь?» С таким же вопросом может обратиться к ней и культура. Результат для нашего времени: из нее ничего не получится! Отчего же? Оттого, что они не философы для себя.
«Врач, исцелися сам!» должны мы крикнуть им.
Может ли философия быть фундаментом культуры
1
Надо серьезно взвесить, существуют ли вообще какие-либо фундаменты для зарождающейся культуры? Можно ли воспользоваться философией в качестве такого фундамента? – Но она никогда не была им!
Философия для этой цели чересчур тонка и остра. Фактически философия увлечена потоком современного образования: она вовсе не господствует над ним. Разве только сделавшись наукой (Трэнделенбург). Возьмите, например, Шопенгауэра; на практике он эвдаймонолог (это мировая мудрость перезрелой старости, как у испанцев), в теории – учитель глубокого пессимизма.
Он осуждает современность с двух сторон. Иногда мне кажется, что другого выхода нет, как пользоваться здравым смыслом Шопенгауэра на практике, оставляя его мудрость для более глубоких потребностей. Кто не хочет примириться с этим, должен бороться за более высокие формы культуры.
Описание культуры – как соединения и гармонизации первоначально враждебных друг другу сил, которые отныне составят одну мелодию.
2
Счастье отдельного индивидуума в современном государстве подчиняется общей пользе. Что это значит? Это значит, что меньшинство приносится в жертву большинству: это значит только, что низшие индивидуумы приносятся в жертву благу высшим. Высшие индивидуумы – это люди, обладающие творческими способностями, будь то моралисты или вообще полезные люди в широком смысле слова. Словом, самые чистые типы и исправители человечества.
Целью общества служит не существование государства во чтобы то ни стало, а такого государства, в котором есть возможность для высших экземпляров существовать и творить. Это же лежит и в основе происхождения государства: нужно заметить только, что часто ложное понималось, что такое высшие экземпляры: и за них часто принимались завоеватели, основатели династий и т. д. Когда нельзя больше поддержать существование государства, так что великие индивидуумы не могут больше жить в нем, то возникает страшное государство нужды и разбоя, где на месте лучших господствуют сильнейшие. Задача государства заключается не в том, чтобы возможно большее число людей жило в нем хорошо и нравственно: дело не в количестве, а в том, чтобы вообще в нем жилось хорошо и красиво, чтобы оно служило фундаментом культуре. Словом: цель государства – более благородное человечество, она, эта цель, вне его, а оно только служит средством.
Теперь отсутствует связь между всеми отдельными силами: и мы видим, как все враждует между собою, и благороднейшие силы стремятся уничтожить одна другую. Это можно доказать и на примере философии: она разрушает, потому что ничто не сдерживает ее в должных границах. Философ стал существом, представляющим собою общественную опасность. Он отрицает счастье, добродетель, культуру, наконец себя самого. Между тем в союзе со связующими силами он может быть врачом культуры.
3
В области воспитания существуют два правила. Первое: надо как можно скорее определить в чем сила данного индивидуума и потом стремиться развить эту силу за счет менее значительных. Во-вторых: нужно вызвать все имеющиеся налицо силы и соединить их в гармоничное целое, т. е. усилить слабые, требующие особенного руководства, и ослабить чересчур сильные. Но что же будет служить при этом масштабом? Счастье индивидуума? Польза, которую он может принести обществу? Специалисты полезнее, гармонически развитые счастливее. И вопрос возникает снова: общество, государство, народ – должны ли они развить одну практическую силу или множество разных сил? В первом случае государство будет допускать специальное развитие индивидуума только в том случае, если данные частные качества соответствуют его целям, т. е. оно будет воспитывать лишь немногие индивидуумы соответственно их силе, во втором оно не будет обращать внимания ни на силу, ни на слабость, и как бы ни было слабо данное качество, оно должно быть развито. Если государство пожелает гармонии, то гармония эта может быть двух родов: или гармоническое развитие каждого индивидуума, или гармония между многими, из которых каждый развит специально. В последнем случае оно создает смесь многих, мощных и взаимнопротиворечивых сил: оно должно будет удерживать все крайние специальности от взаимной борьбы и взаимного уничтожения, оно должно связать их все единством цели (благом церкви, государства и т. п.).
Афины были именно государством первого рода, а Спарта второго. Государственный строй, подобный спартанскому, гораздо труднее и искусственнее, он подвержен вырождению и нуждается во враче, который постоянно наблюдал бы за ним. В наше время все запутано и темно. Современное государство становится все более спартанским. Возможно, что лучшие и благороднейшие силы атрофируются, благодаря невнимательному отношению к ним, или насильственному отводу в другое русло. Я замечаю, что это подготовляется не только наукой, но и философией. Они не могут уже служить защитой, потому что не имеют собственной цели, т. е. нет такого общества, которое включило бы в свои цели и их цель. Мы имеем нужду в основании, в противовесе ложным государствам – истинно культурного государства, как некоторого рода убежища культуры.