Чтение онлайн

Фэникэ поднял Бэрдыхана, а Митикэ подхватил его с другой стороны. Вывести толстопузого из корчмы так тихо, чтобы он не задел ни одного стола или скамейки, было очень трудно. Братья даже взмокли от напряжения.

Староста и в стоячем положении продолжал спать, даже вновь начал похрапывать. Фэникэ снял с вола ярмо, накинул его на себя — чтоб удобнее было нести.

По дороге несколько раз пришлось останавливаться — Митикэ с трудом переводил дух.

Вот, наконец, и дом старосты. Фэникэ, придерживая похрапывающего Бэрдыхана, встал возле крыльца. Митикэ пошел в кусты проверить лежащего там полицейского. Тот все еще был без сознания. Митикэ снял с него портупею с саблей в ножнах, вернулся к хате, надел саблю на спящего старосту.

— Стучи! — сказал Фэникэ.

Митикэ снял ярмо с брата, подошел к окну, громко постучал и присел на землю. Подождал, потом еще раз стукнул.

Кто-то зашевелился в хате.

— Что такое? — послышался грозный окрик.

— Да вот, человече, стучат в окошко, — послышался голос моша Илие.

Митикэ подбежал к двери.

Дверь приоткрылась, и в нее высунулась голова полицейского.

— Ау! — замогильным голосом сказал Фэникэ и взмахнул рукой спящего старосты.

В тот же момент Митикэ нанес ярмом удар по голове полицейского.

— А-а-а! — заорал полицейский.

Дверь, которую он держал, распахнулась, он, оглушенный, вывалился на крыльцо, раскинув руки и ноги.

— Бросай! — скомандовал Митикэ.

Фэникэ подтащил старосту и бросил его на полицейского. Бэрдыхан сразу же победоносно захрапел. Митикэ вложил ярмо в его пухлую руку.

— Идем! — делая шаг к двери, сказал Митикэ.

Но братья не успели войти в дом.

— Стой! — раздался крик на улице. — Кажись, тут!

Митикэ и Фэникэ юркнули в тень кустов, затем через сад к большому каштану, а оттуда — в густую тень дуба, что стоял как раз напротив корчмы.

Улица была по-прежнему ярко освещена луной, и братья хорошо видели все, что на ней происходило. Трое полицейских сопровождали троих арестантов. Шествие остановилось возле соседней хаты, не доходя шагов двадцати до дома старосты. Один из полицейских пошел к хате, но вернулся и сказал:

— Нет, дальше.

Поравнявшись с домом старосты, идущий впереди — видимо, старший из конвойных — приказал:

— Стой! Кажись, точно тут! Эй… Ого! Стрелять буду! Вставай!

И он действительно, с испуга верно, выстрелил в воздух.

Затем полицейские, забыв о своих арестантах, бросились к дому.

…Митикэ и Фэникэ вернулись в корчму, оставили дверь открытой, легли на пол и приняли прежние позы.

Шум и крики на улице разбудили корчмаря.

Он босой выскочил в нижней рубахе в корчму, увидел распахнутую дверь, кинулся к ней и споткнулся о спящих братьев.

— Черт возьми, музыканты тут… А где староста? Когда корчмарь выскочил на улицу, к дому Бэрдыхана уже собрался народ.

На рассвете жаждущий похмелья вол, жалобно мыча, бродил вокруг корчмы. На вола никто не обращал внимания, хотя в корчму, несмотря на ранний час, собралось много народу — такого давно уже не случалось в селе.

Но ведь и таких событий в Бужоре никогда не случалось: староста подрался с полицейскими, пытаясь пробраться к мошу Илие! Где это видано! И полицейский прямо сказал: староста ударил его ярмом по голове! Вот ярмо, а вот шишка на голове — все доказательства налицо. Второй полицейский чуть не удушен… Еще вечером — ведь все слышали! — староста грозился привести моша Илие в корчму!

Корчма жужжала, как улей: столько новостей сразу! Сам староста бунт учинил, — кто бы мог подумать! Вот что вино творит с человеком!

— Эй, музыканты! — расталкивали спящих братьев посетители. — Проснитесь! Вы ж одни еще ничего не знаете! А в Бужоре такие дела!

Когда братья проснулись, то корчма была пуста.

Все бужорцы стояли на улице и глазели на полицейских, которые выводили арестантов из дома старосты.

Двое полицейских еле шли. Один из них нес вещественное доказательство — воловье ярмо, другой все еще отплевывался бараньей шерстью: видимо, здорово он изжевал Старостину шапку.

У моша Илие, одетого, как обычно, во все белое, на плече висел мешок — такой носят копачи в походе.

Другой арестант имел очень большое брюхо и круглые, как плошки, глаза: бужорский староста Бэрдыхан все еще не понимал, где он и что с ним происходит.

Когда арестованные скрылись из виду, Митикэ подтолкнул брата:

— Ну, и нам пора!

— Пойдем, пожалуй, — лениво отозвался Фэникэ.

— Э-э, нет! — схватил братьев за руки корчмарь. — Как это «пойдем»? А я! Меня хотят бросить здесь одного с этой оравой? — кивнул он на мужиков, заполнивших корчму. — Вы еще не отработали вчерашнюю еду! Сегодня день у меня пробудете — а уж завтра идите на все четыре стороны! Уговор дороже денег!

— Да денег мы и не требуем! — сказал Митикэ.

Он понял жадного торгаша: тому жалко было отпускать музыкантов. Ведь только благодаря им он за вчерашний день собрал денег больше, чем за всю неделю! И еще хватает совести кричать: «Отработайте»! Ну, ладно же!

— Хорошо, — Митикэ подмигнул Фзникэ, — остаемся! Но, если мой брат будет голоден после твоего обеда, пеняй на себя!

— Оставайтесь, оставайтесь! — зашумели посетители. — Мы вас накормим — с места не вставайте!

— А кто же тогда будет играть? — испугался корчмарь. — Нет уж, я сам знаю, как обращаться с музыкантами! Их досыта кормить нельзя!

Снова пошли разговоры о ночном происшествии. Вес жалели моша Илие, ругали полицейских. О старосте никто не беспокоился.

— У Бэрдыхана родственники в городе, — уверенно произнес пожилой крестьянин с длинной трубкой. — Он откупится, такие люди не пропадают!

— Эх, музыканты, — засмеялся кто-то, — спали вместе со старостой и ничего не заметили!

— Я так сплю, — проворчал Фэникэ, — что меня можно поджарить, и я проснусь только тогда, когда меня уже начнут есть.

— Вы знаете, как Тындалэ себя за попа принял? — спросил Митикэ. — Ведь Тындалэ спал так, что, привяжи его к хвосту дикого коня и пусти коня в степь, Тындалэ только бок почешет, а храпеть не перестанет. И вот как-то раз Тындалэ заночевал в одной хате, в которой поп на ночлег остановился. Хозяин положил обоих гостей в каса маре, лучшие подушки им отдал. Тындалэ и говорит… Эй, Фэникэ, что сказал Тындалэ хозяину?