Чтение онлайн

Уходить... вряд ли все из них согласятся уйти. Ардены - те точно останутся. И миакринги, скорее всего, тоже. Насчет регадцев - не знаю. Итак, есть уверенность только в моих наемниках. А это уже не гарнизон, это так - осколки. Меня же это мало устраивает. Одно дело, когда за твоей спиной - четыре сотни верных бойцов, и совсем другое, когда их меньше ста.

Я прекрасно понимал, что комендантом меня делает гарнизон. Я достаточно времени потратил на то, чтобы они признали за мной право решать, и достаточно глупостей совершил, чтобы это право стало безоговорочным. Но радовал ли меня достигнутый результат? Мои решения больше не распространялись на меня одного; я стал маленьким монархом в своем потрепанном королевстве, оборванным генералом бродячей армии. Никто иной уже не сможет меня заменить - ни Арварих, ни Вальд. Мне с этим жить. Потому что не смогу я отвернуться и уйти. Даже если захочу.

Какие простые вопросы, и как же сложно с ответами! Грустно, да и смешно: ведь пока я тут сижу, старый летописец Валедир ЭахАлмери уже что-то решил и действует, независимо от меня и моих мыслей. Не зря же он до сих пор не появился. Арварих говорил что-то про подмогу, которая подошла к арденам. Ну да, для Арвариха все просто: появились неожиданные помощники, дали беглецам передышку и какую-то надежду, слабый отголосок того невероятного факта, что гарнизон замка Риммор все же не забыли. Арварих уже все для себя решил, и единственно ждет, пока комендант определится с тем, комендант он еще - или все же сложил полномочия. Если я решу уходить - Арварих пожелает мне попутного ветра и пойдет драться в одном строю с Вальдом. Если останусь - он и дальше будет идти вслед за мной. Простая варварская логика: или друг, или враг, или ступай своей дорогой.

Но как же я могу уйти, после столба?!

Появление Вальда меня не удивило. Он появился не один, со старым летописцем пришли все остальные уцелевшие ардены замка Риммор. Лагерь наполнился уверенной жизнью, светловолосыми фигурами в кожаных доспехах и мягких сапогах, с мечами, щитами и мешками, в которых разнообразно звенело и постукивало все, в чем мы нуждались.

– Откуда это все?
– не удержался я, когда Вальд вывалил на землю перед моим шалашом содержимое своего мешка. Глазам моим предстали несколько фляг, хлеб, круг сыра и какие-то копчености местного происхождения; следом на землю аккуратно вытекла кольчуга, блеснувшая темным металлом в свете луны.

– Часть дал герцог, - объяснил старый летописец, снимая со спины аккуратно завернутый в тряпки меч.

– А вторую часть?

Он даже не запыхался, пока нес все это. Вальд по-прежнему был способен меня удивлять.

– Нам помогли, - уклончиво ответил он, опустился на землю, отложил в сторону меч и развернул один из свертков, выпавших из мешка. Я увидел какие-то тряпки и склянки; Вальд открыл одну из них, запах ударил мне в нос, пробуждая воспоминания о вчерашнем вечере, которые я старательно гнал от себя весь сегодняшний день. Я невольно отшатнулся; Вальд усмехнулся и покачал головой: - Спокойно, Мальтори. Я больше ничего резать не собираюсь.

Я почувствовал, как краска заливает мое лицо, и ругнулся сквозь зубы. Еще не хватало, чтобы меня уличили в подобной слабости, неподобающей не то что военному вождю, но даже простому воину. Резким движением я оперся на руки, чтобы сменить позу, и чуть не упал, когда мои слабые еще руки подогнулись. Вальд успел меня подхватить. Больше я не сопротивлялся. Подошли еще один арден и регадец, который, как мне помнилось, был сведущ во врачевании, меня повернули в нужную позу, ногами к Вальду. Принесли факел из сосновых веток. Рука Вальда коснулась перевязок на моих ступнях. Я сжал зубы, чтобы не заорать от боли...

– Ты бы радовался, что на руках у тебя все пальцы остались, - сказал Вальд, затягивая последний узел на свежей перевязке.

– Ага. Только не слушаются они, эти пальцы, - пробурчал я, морща нос от жуткой вони, исходившей от перевязки.
– Как я сражаться-то буду?

– Прямо сейчас тебе сражаться не надо. А через неделю поправишься, руки будут почти как новые.

– Почти?

– Ну, из лука тебе стрелять будет сложно, пока подвижность не восстановится. Но мечом махать сможешь. Сила к рукам вернется. Вот тебе мазь, - он протянул мне очередную вонючую склянку, я с трудом заставил себя спокойно ее взять.
– Будешь каждый день мазать ею руки. Лучше, если кто-то будет тебе ее втирать.

– А ты?

И опять не ответил мне Вальд-летописец. На этот раз - просто промолчал.

А я... у меня не было сил принуждать его говорить. И я не был уверен, что смогу его принудить. Вальд - это не Аинви, с ним дешевые уловки не сработают.

– Расскажи, что происходит в лагере нерберийцев.

Вальд отцепил от пояса фляжку, открыл и глотнул. Я почувствовал уже знакомый запах стикрейского коньяка.

– Завоеватели переругались. До драки у них пока дело не дошло, но все может случиться. Однако берег Арриса они по-прежнему контролируют, и нам успокаиваться рано.

– Переругались? Кто и с кем?

Подошел Арварих и еще несколько человек. Принесли еще пару факелов, я наконец смог рассмотреть Вальда. Выглядел он совершенно измученным. Еще бы, за время с момента побега вряд ли старый летописец хоть раз нормально спал, да и отдыхать ему, скорее всего, не доводилось. Но... никаких эмоций на его лице я так и не обнаружил. Старший не терял самообладания даже сейчас. Как не терял его и в бою, в изгнании, в плену. Я хотел бы уметь так держать себя в руках. Мало того - мне следовало бы это уметь, если и дальше я хочу оставаться комендантом. Уметь говорить только то, что надо. Уметь согнать все черты лица в непроницаемую маску. Уметь ходить, когда у тебя отрезаны пальцы на ногах. Уметь сражаться дрожащими руками. Уметь... уметь стоять у столба за всех. Идти в драку первым, и отступать последним. Быть способным на то, чего не могут обычные люди - ведь только тем, кто 'больше, чем человек', и доверяют свою судьбу остальные.

Да, не только варвары-миакринги нуждаются в сильном военном вожде. И нерберийцы в лидере потребность имеют, тем более что они-то как раз привыкли призывать тех, кто стоит над народом, к ответу. Поэтому и нужен сильный образ, харизма, которая работает там, где пасует разум. Трезвый ум - хорошее подспорье и сомнительное достоинство, его способны оценить лишь немногие. Куда лучше работает хорошо подвешенный язык, но и его недостаточно. Людям нужен вождь-герой, нужен кто-то, на кого можно положиться и кого можно обвинить. Люди не склонны принимать решения самостоятельно, и не склонны нести за них ответственность. Люди любят себя, им противна сама мысль о том, что это из-за них, любимых, случилась беда. Впрочем, лавры они тоже частенько не прочь отдать тому, кто их вел. По крайней мере, поделиться этими лаврами.

– Как и опасался герцог Кайльский, его обвинили в попустительстве нашему побегу. Заодно в этом же обвинили и эсталийцев, которые прошлой ночью сторожили подступы к реке.

Кайль и Эстала? Я уже думал над этим.

Именно эти два города дали силам вторжения флот. Флот же был потерян в морском сражении с эйториями Мигронта. Итак, что же получается? А получается, как ни странно, что и герцог Эретви, и стратег Лагрели уже успели потерпеть поражение в этой войне. И если вдруг война закончится победой, в дележе добычи их обойдут - в этом можно не сомневаться. Более того, сейчас оба города оказались уязвимы перед остальными двумя: Баарисом и Стикром. Равновесие, которое не одно поколение хранило мир меж нерберийских городов, нарушено, и вряд ли генералы Баариса и феодалы Стикра удержатся перед соблазном устроить передел сфер влияния, а то и пойти на прямое завоевание соседей.

Следовательно, в равной степени эсталийцам и вессейцам выгодно продолжение этой войны. А также, по возможности, и поражение экспедиционного корпуса. Тогда все нерберийские города будут ослаблены в равной степени, и до междоусобицы среди городов Нерберии вряд ли дойдет.

Замысел герцога Эретви шел еще дальше. Он хотел, пользуясь военными неудачами соседей, подгрести под себя всю Нерберию. Не знаю, имел ли этот план шансы на успех. Я бы попробовал, не будь у меня иных вариантов, провернуть это дело. При грамотном подходе можно достичь многого. Нерберийцы напрашиваются на объединение, слишком уж давно они наслаждаются своей свободой, и не идет свобода им впрок.