Чтение онлайн

Скоро, скоро, скоро можно будет оборвать лист календаря, начнется март, растает снег, и в окна офиса все чаще будет заглядывать солнце…

Они с Агатой, коллегой и подругой, сидят в кофейне, греют руки о чашки, а души — о разговор, пока снаружи воет ветер, как и все, недовольный минус пятнадцатью, поднимает тучи снега, раскачивает дорожные знаки. Повезло прийти сюда до начала метели, занять лучший столик — в дальнем углу, напротив огромного окна — и заказать напитки, прежде чем все застигнутые непогодой побежали греться.

А ведь еще вчера была приятная — но только как символ весны! — слякоть…

— Проклятие наложил человек, которого я во сне знала давным-давно и, пожалуй, даже любила. Не могу теперь вспомнить; или просто не хочу себе верить после того, что он сделал. Он знал, что его мир — это мои сны, и решил вот так привязать меня к себе, подарить нам больше, гораздо больше времени вместе: можно сказать, что целую вечность. Но я… Я сбежала от него.

— После такого я бы тоже сбежала, — поддерживает Агата. Поморщившись, неодобрительно поворачивается к компании за соседним столиком, включившей видео на телефоне слишком громко, — и они поспешно убавляют звук.

Наверняка применила «взгляд фрекен Бок», под которым становятся шелковыми все без исключения.

— А он, кстати, спрашивал вообще, хочешь ли ты быть с ним вечно?

Янина пожимает плечами: может, да, может, нет. Память ненадежна, память о снах — тем более, и чудо, что она хоть что-то запомнила. Впрочем, эти сны помнить нетрудно: не впервые она видит утопающий в песках город и белые, словно снежные, дома; не впервые колышутся при ходьбе широкие разноцветные штанины и звенят колокольчики, вплетенные в волосы; не впервые она прижимается щекой к бронзовым рукам возлюбленного — у всех здесь кожа из золота, меди или бронзы и только у нее фарфорово-бела… Или все это было соткано ненадежной памятью в последнюю из ночей, промелькнуло перед глазами — мол, в предыдущих сериях?..

Говорят, Бог создал этот мир и наши о нем воспоминания в прошлый четверг. Насчет реальности Янина не уверена, но вот сны точно раскрываются в обе стороны, прошлую и будущую, в тот момент, когда в них вступаешь.

Или нет?

— Но знаешь, что забавно? Сон о проклятии приснился мне неделю назад, и с тех пор я и правда больше сплю: с трудом выцарапываю себя из постели по утрам, а в выходные вообще оба дня в кровати провалялась.

— Это все зима, — заверяет Агата. — Накопившаяся усталость, как следствие — режим максимального энергосбережения, чтобы дотянуть до весны.

Какое удобное оправдание для всего на свете: это зима. Просто зима. Просто надо подождать — и жизнь сама наладится, обязательно, а до тех пор можно ничегошеньки не делать: человеку ведь не под силу изменить погоду!

Янина обхватывает ладонями чашку с остывающим какао, делает глоток, чувствуя сладкий шоколадный вкус, но не различая оттенки, заявленные в меню: розмарин, черный перец, клюква. Какао здесь всегда было настолько никаким? Или рецепторы тоже устали? Холод, недостаток солнца, и сколько уже недель она питается только яичницей, салатом на скорую руку из чего попало и покупными сэндвичами?.. Странно надеяться, что при таких условиях организм будет по-летнему бодр и весел.

Человеку не под силу изменить погоду — но купить яркую теплую одежду, пропить курс витаминов, попробовать новые несложные рецепты. И если вспомнить технику маленьких шагов и для начала, например, зайти в аптеку…

…Белые стены домов, прохладные даже под жгучим солнцем; когда гудела голова, она прижималась щекой, закрывала глаза — и гул затихал.

Колокольчики в волосах — не только у нее.

Быстрые пальцы, плетущие заклятие.

Шорох песка, подкравшегося к двери…

Агата возвращает на блюдце пустую чашку, и блюдце тонко звенит — само, словно колокольчик.

— О чем задумалась?

— О снах, — не скрывает Янина. — Помимо него, наложившего проклятие, там есть город и целый мир, где я почти не была, и… — Она бросает взгляд за окно, где никак не угомонится ветер, и выдыхает устало: — Хочется сбежать туда, пока не начнется весна, нормальная, а не… Невыносимое время года, каждый раз обещаю себе, что уеду туда, где не будет снега…

— Все мы вечно себе что-нибудь да обещаем, — философски замечает Агата. И, неодобрительно покосившись на мигнувший уведомлением телефон, хмыкает: — А ведь твой возлюбленный, кажется, это и предлагал: сбежать в сон, только не до окончания зимы, а навсегда.

Продирает холодом, словно ветер прорвался в кофейню и юркнул под свитер. Янина ежится:

— Впасть в зимнюю спячку — заманчивый вариант, но чтобы навсегда… Нет, спасибо, я слишком люблю эту жизнь.

А правда ли ты ее любишь? Или привыкла так считать, нацепила маску уставшей, но гордой оптимистки, стоишь в белом пальто красивая: я, мол, никогда не мечтала сбежать из этого мира в какое-нибудь там Средиземье или Хогвартс! А на самом деле…

На самом деле ничего привлекательного в реальности нет, и не потому ли твой чародей сплел золотую цепочку проклятия? Несложно почуять, как из раза в раз ты переступаешь порог сна с одним-единственным затаенным на дне сердца желанием: вот бы не просыпаться.

Сон, неожиданно покорный, вбрасывает Яноро не в привычную белизну прохладных стен, а в рыночную толчею, пахнущую сладостями, металлом и благовониями. Сердце заполошно колотится у нее в груди — разве можно уснуть с таким бешено стучащим сердцем? — а ноги по инерции продолжают бег.

И все же шаг ее замедляется — сам собой.

«Столько времени, — потерянно думает Яноро, — а я никогда не выходила из его дома».

Но так много дел: и воздушные змеи с цветными фонарями в когтях, и трепещущие флаги гирлянд, и странное блюдо, похожее на кокон из тончайших карамельных нитей, невыносимо сладкое снаружи, обжигающе соленое внутри, он готовил специально для нее, согнувшись над маленьким котелком, и пальцы его танцевали, выплетая сложный узор, даже неловко есть…

Боль потери так сильна, что даже на вечной жаре ее пробирает дрожь. Яноро обхватывает себя руками и смотрит, не может не смотреть на свои покрытые трещинами ладони.

«Нужно достать перчатки», — так думает она. Пусть никому в толпе нет дела до ее рук, никому из этих людей с кожей цвета драгоценных металлов и никому из тех, кто решил: не обязательно больше быть человеком. Но Яноро еще помнит их свет, нежный свет в сердцевине ладони, и ей кажется, что один неловкий шаг — и она рассыплется в прах.

Но идет она совсем не к лавке с перчатками, а застывает на середине шага перед золотокожей женщиной, щедро разливающей какао из огромного котла. Пахнет шоколадом и пряностями, Яноро чувствует вкус на языке, еще не успев попробовать. Пила ли она какао там, в странном мире, который она продолжает упрямо звать реальностью? Тот вкус только отголосок воспоминания, но нет ничего реальнее тающего на языке шоколада, который она пьет из широкой глиняной чашки с неровными стенками, сладость оседает у корня языка, сменяется щиплющей легкой остротой, в горле остается привкусом гвоздики… Яноро пьет, и чашка кажется ей бездонной.