Чтение онлайн

Может быть, психотерапевт — хорошее решение.

Может быть, стоит обратиться к нему в отпуске.

Может быть.

Но пока — спать и видеть сны, что в разы прекраснее всех попыток о них рассказать и их нарисовать; так и к чему было изводить себя и бумагу?

…Где, интересно, сейчас скетчбуки с набросками, где блокноты с мыслями, торопливо записанными в пути и на работе, лишь бы не потерять, и в каких глубинах ноутбука зарыты файлы с неудавшимися рассказами? Взглянуть бы — одним глазком.

Уже две недели, как Яноро живет в тени городских стен. Заспанный старик с шарманкой оставляет ей одеяло. Маленькая плясунья с огненными веерами заботливо кладет рядом шляпу. В шляпу исправно сыплется мелочь. Высокомерный серый кот долго трется у ног Яноро, словно пытаясь приручить ее, а после, усомнившись в ее рассудке, приносит ей из жалости еще живую чернильную рыбу. Яноро говорит с рыбой, спрятав ее в чаше ладоней, пока не наступают сумерки. В сумерках рыба виляет хвостом и скрывается среди бледных звезд.

Яноро не ест и почти не пьет. Но что страшнее — она совсем не спит.

— Янор-ин, — повторяет она. — Янор-ин.

Обещанная.

Будто если что-то прибавить к этому имени да что-то отнять, то сложится из песчинок, из насмешливых завываний ветра, из узловатых драконьих хвостов на белых стенах ее настоящее, нездешнее имя.

Когда наступает ночь и долгая плотная тень ложится на пески, Яноро встает, разминает затекшие за день ноги и бесшумной мышью шмыгает прочь. Может быть, если она будет тиха, если будет юрка, словно ящерка, она сумеет проскользнуть между белых и полных барханных боков, вдоль лунного луча…

Но пустыня латает свои прорехи.

Сколько ни броди, утром окажешься у белых стен, у заботливо свернутого одеяла. У шляпы, полной бесполезных низок монет, влюбленными змейками свившихся в клубки.

Яноро закрывает глаза. От усталости путаются мысли.

Безделье — страшнейшая пытка.

По остывшему за ночь песку она несмело ведет пальцами: просто так, чтоб хоть чем-то себя занять. Руки сами собой выводят контуры ажурных решеток, окружающих сад, тонких шпилей и ангелов, обвивающих их руками, несложный узор мостовых…

Она не сразу замечает, как город, затаив дыхание, смотрит ей через плечо. Все его драконы, все ворота, похожие на длиннолапых щенков, глядят сейчас на нее.

Яноро выдыхает. Главное — не открывать глаз. Заклятие мелкими стежками пульсирует у нее под кожей.

— Это ведь не ты ловил меня, — говорит она тихо, чтобы не спугнуть. Вырезанный на стене, наполовину осыпавшийся дракон ластится к ее рукам. Яноро гладит его — левой. Правой она продолжает рисовать. Ровные прямоугольники окон. Проржавевшие скаты крыш. Заледеневшие еловые ветви и алые ягоды. — Я сама тебя звала.

Глубокая бирюза реки, мерно катящей свои воды под слоем льда. Зеленые от холода звезды. Низкое небо.

Город затаивает дыхание. Он слушает. Он смотрит — и не может насмотреться.

— Потому что, — говорит Яноро, — я люблю тебя.

Крошево льдинок под ногами. Песок не имеет цвета, но жгучее небесное сияние, озарившее горизонт, пришедшее с далеких гор оттенка птичьего крыла, шелковые переливы в удивленных небесах окрашивают след под руками Яноро.

— Но его, — говорит Яноро, — я люблю тоже.

У нее горят пальцы. Песок забивается под ногти и царапает нежную кожу. Город за ее спиной исступленно дрожит и припадает на брюхо, словно готовый броситься зверь. Да, шепчет он нежными фонтанными струнами, да, рычит тысячей драконьих глоток.

Она вспоминает: заношенные, серые по краям страницы блокнотов, испещренные неаккуратными строчками (для здешних глаз — красивой, но бессмысленной вязью знаков), рисунки черной ручкой на полях, завитки крыш, любопытный драконий глаз, колокольчик в чужой косе. И уже другие — акварелью, на шершавой бумаге, торопливо — цветным карандашом, будто бы оттиски смешных дырявых монет…

Пальцы больше не горят — светятся. Золотая пустынная ночь заполняет трещины в фарфоре.

Яноро, Янор-ин, Янина открывает глаза.

Пурга рушится на нее сверху, белая, словно черемухов цвет.

Янина впервые выныривает из сна как из кошмара — с колотящимся сердцем, с ослабшими руками и ногами, с тревогой, сжавшейся в груди. Непривычно бодрая, но это, наверное, из-за выброса адреналина, ведь проспала она всего лишь… вроде бы восемь часов? Сейчас выровняется дыхание, уймется пульс и…

Она ведь что-то вспомнила — там, во сне. Поняла что-то важное — но что? Мысль вертится у самого носа неуловимым юрким зверьком, прокладывающим ходы в песках, как же его… Нет, неважно, как его зовут, не об этом надо думать.

Но о чем?

Тревога не дает сосредоточиться: дергает за нервы, как за ниточки марионетки, вертит, как хочет и куда хочет. Не в силах усидеть на месте, Янина встает с кровати, подходит к окну, приоткрывает створку — и, когда прохладный воздух врывается в комнату, понимает: ей впервые за эту весну душно. Неужели кошмар встряхнул так, что она наконец-то проснулась по-настоящему? Несколько недель все было как в тумане, но сейчас мир не просто видим — осязаем и даже обоняем: с улицы пахнет влажным, дождем умытым городом. Так никогда не пахло в сухих и жарких снах, и…

Янина ведь любила — любит — этот запах. Янина хочет надеть кроссовки, накинуть пальто, выбежать на улицу и пойти куда глаза глядят, дыша часто и глубоко, до кружащейся головы; и даже делает шаг в сторону прихожей, но — ослабшие ноги не держат, приходится вцепиться в подоконник, и голова кружится уже сейчас, как от недосыпа. Нет, не встряхнул ее кошмар, проклятие на месте; то есть не проклятие, а упадок сил, или хроническая усталость, или депрессия — что бы ни было, оно не исчезло, лишь затаилось. Сейчас выровняется дыхание, уймется пульс…

«…и тогда тебя будет не спасти: ни в реальности, ни во снах».

Перехватывает горло: ну конечно! Там, во сне, она поняла, как спастись от проклятия, — и ничего, ничего не запомнила, ну надо же быть такой безголовой! А если заснет еще раз — уже точно не проснется, и выбора-то, получается, вовсе нет, ведь слипаются глаза…

А нужно ли спасаться? Что держит ее здесь — неужели запах влажного, дождем умытого города? И этого достаточно, чтобы цепляться за жизнь?..

«Но я люблю его! — с неожиданным упрямством думает Янина; дергает створку, распахивая окно, вздрагивает под порывом ветра, зато и паника, и мрак отступают. — И город из снов я люблю тоже и не хочу выбирать что-то одно!»