Чтение онлайн

Огромная рыжевато-бурая птица с изогнутым клювом, с медным колокольчиком на кончике крыла мягко отстраняет ее в сторону, а потом поднимает свою чашку, будто предлагая тост. Яноро несмело улыбается в ответ. Она, подумать только, почти ничего не знает о городе своих снов. Только белые стены, только северный ветер, имя ему — Немилость, никак не доносящий снеговые тучи с далеких гор.

Они переплетают руку и крыло, перья шелковисто скользят по запястью Яноро. Коротко вздрагивает и затихает медный колокольчик. Яноро пьет из чашки рыжевато-бурой птицы, и какао этот сладок, как сон.

Но только в этом городе Яноро никогда не спит.

Оставив чашку с густым осадком на дне, она идет дальше. Улица вихляет, словно в танце, цветные палатки торговцев — оборки праздничного платья. Но горы всегда видны на самом горизонте, их туманные громады, отливающие темным багрянцем в мутном солнечном свете. Сколько лет равнодушный северный ветер не доносил от них снега, одну только вездесущую красную пыль?

«Я пойду к горам», — вот что думает Яноро, покупая перчатки. Мелкие звонкие монеты с квадратным отверстием по центру, нанизанные на нитку, откуда-то берутся у нее в карманах. Тонкая серая ткань перчаток похожа на паутину, но только еще более неощутима на коже. Если спрятать руки в тени, если прищуриться, можно сделать вид, что руки ее все еще целы, что она прячет от чужих глаз свет, а вовсе не трещины.

«Я пойду к горам», — так думает Яноро, петляя между белых домов с нарисованными дверьми, глазами, звездами, кто во что горазд.

Там, в горах, в самых дальних ущельях притаилась зима. Яноро вспоминает: слякоть, покрасневшие даже в варежках пальцы рук, сосульки напротив окон. Тонкая струйка холодной воды. К горлу подступает тошнота. Зачем тебе туда, маленькая смешная девочка? Из чистого ли упрямства? Она отпугивает эту мысль.

Бывают ли сны бесконечны? Она не знает. Но если выход есть, то он, должно быть, там: где реальность и сон сливаются воедино.

Яноро трет ключицы. Заклятие отзывается щекоткой где-то под кожей — не унять.

Горы у горизонта кажутся багряными и рыжими, как перья большой хищной птицы.

Если верить календарю, уже неделя, как наступила весна. Если верить погоде за окном… Нет, она тоже намекает на весну: утренний птичий щебет полон непривычной радости, по подоконнику стучит капель, ветки деревьев готовы вот-вот набухнуть почками. А что под мелкими лужами, подстерегающими у подъезда и на пешеходных переходах, иногда предательски прячется лед — ну, издержки климата, прекрасно знала, где выбирала остаться на еще одну зиму.

Янина радуется этим мелочам — вернее, заставляет себя радоваться, применяя прочитанный в Сети лайфхак: мол, если будешь улыбаться, то и настроение улучшится. Пока что от вымученных улыбок болят щеки, от подозрительных взглядов прохожих портятся и без того никудышные нервы, а коллеги пытаются вызнать, какое чудо заставило ее, неизменно хмурую последние недели, разулыбаться. «Чудо, — мрачно думает Янина, — это то, что я до сих пор на вас не сорвалась».

Откуда такая раздражительность — из-за усталости? Или, наоборот, усталость стягивает кривую маску дружелюбия и обнажает истинную суть?

Так или иначе, спустя три дня Янина решает, что насилие еще никому не помогло, и останавливает эксперимент.

Она ждала весну, она была бы рада улыбаться искренне, даже смеяться в голос, никого не стесняясь, как делала… Она же делала так раньше? Но весна робка, осторожна, замирает после каждого движения, как Янина, случалось, замирала перед возлюбленным своим чародеем; и под пальто все еще приходится надевать кофту, в карманах — носить перчатки, и пускай погода позволяет не прыгать после работы в троллейбус, а прогуляться, у Янины не хватает на это сил.

Все еще лужи. Все еще лед. Все еще нужно следить, куда ставишь ногу, а не беззаботно шагать вдоль дороги под музыку в наушниках; и перегруженный работой мозг не выдерживает. Янина однажды рискнула пройтись — и на полпути, чуть не плача, все-таки села в троллейбус и до самой своей остановки таращилась отупело в грязное пятно подтаявшего снега на полу.

…Но ведь были времена, когда Янина добиралась домой сквозь непогоду и тут же садилась за черновик рассказа или набросок в скетчбуке, не чувствуя ни голода, ни промокших под дождем носков, ни ломоты в висках из-за смены давления. Мир отступал — оставались только она (чистейшее сознание, практически отделенное от тела) и то, что рождалось, как по волшебству, под ее руками.

«Не хуже, чем у тебя, чародей, только твоя вотчина — сны, а моя — реальность».

Но как давно были те времена? Под каким ударом жизнь развалилась на две неравные части: ту, где тексты и рисунки радовали, и ту, где… Нет, нет, может быть, они порадовали бы и теперь, но откуда зачерпнуть сил хотя бы для первого — маленького — шага?

Когда-то у Янины был бездонный кувшин: черпай — не хочу. Сейчас у нее лишь несколько ложек, и уже к пробуждению они пусты.

Все время хочется спать, хотя в будни Янина наскоро готовит ужин и сразу ложится, а в выходные из кровати почти не вылезает. Уменьшать яркость лампы и экранов? Пить успокаивающий чай? Не пользоваться гаджетами? Это все ерунда: она отключается, едва завернувшись в одеяло, и просыпается — с трудом — только по звонку будильника; и с каждым днем чувствует себя все более разбитой, словно не спала вовсе.

…Не спала вовсе — ходила по безлюдным ли узким улицам, по ярмарочным ли площадям, слушала зов ли ветра, запах ли соли, перекатывала в ладонях причудливо расписанные камни, не драгоценные, но, говорят, волшебные…

Не помогают ни ударные дозы витамина D, ни тщательно рассчитанный баланс белков, жиров и углеводов, ни сладкий черный кофе утром, в обед и вечером. В какие только глупости не поверишь от безысходности — однажды, глядя в заляпанное зубной пастой зеркало в ванной, Янина шепчет:

— Что, если он и правда заколдовал тебя?

Замученное отражение молча облизывает сухие губы.

…Или, может быть, подсохнут лужи, распустятся листья — и все пройдет?

Яноро идет, считая собственные следы на мелком, словно шелковом, песке, и думает об именах. Здесь, в пустыне, нет ничего, что она сумела бы назвать, только изредка, если будешь внимательна, заметишь рябь на песке: то множит свои ходы шестилапая йорпа — маленький слепой зверек, чуткий к дневному зною.

Но у города, у белых его стен есть имя, верно? Даже если Яноро ничего не знает о нем. И у нее самой есть имя — там, в странном и глупом мире, куда она так стремится вернуться, сама не зная зачем. Яноро не помнит его, хотя, кажется, оно чем-то похоже на то, что она носит здесь и уж, во всяком случае, ничем его не хуже. Может быть, думает Яноро, может быть, если я буду идти долго-долго, если горы так и не приблизятся ни на шаг, пустынный ветер сточит мою память, как песок стачивает камни, сдвинет, как дремотно движутся барханы. Обратит ее в чистый лист, сотрет ее следы…