Чтение онлайн

Реакция в панике.

Новый этап революции казался ей трижды страшнее вчерашнего. Вчера ее оружием были руки, сегодня – умы. Кавалерийские эскадроны оказались бессильными перед ними. Сабли ковались для того, чтобы врубаться в толпу, но это оружие оказалось бессильным против изобретений, книг, нот, картин, теорий. Великолепно закаленная сталь легко рубила головы, но не идеи… Мысль может быть побеждена только мыслью. Реакция чувствовала и страшилась этого.

Реакции грозило поражение…

Революция умов была на подъеме. Германия подарила человечеству диалектику Гегеля – гениальное творение, «алгебру революции». Фундамент официальной науки – идеализм – дал трещину. Франция издавала сочинения Сен-Симона, Фурье. Как ни утопичен был их социализм, но корни его уже проникли к питательной среде. В Англии об этом заботился Роберт Оуэн. И ни полицейская строгость цензуры, ни ожесточенное сопротивление талантливого ума Шеллинга уже не могли воспрепятствовать прогрессу. В Берлине социалистические идеи воспевал Бюхнер, воспевал как победу. В Париже композитор Берлиоз и художник Делакруа открыто высказывали свои симпатии революционным идеям. В Лондоне размышлял о них Дарвин. В России творил Герцен. Целая фаланга гениев сделала шаг вперед. Революция преклонялась перед Разумом. Ее разящим оружием становились знания. В борьбе с ними враги были бессильны.

Как ни остра сабля – оружие террора, она пасует в схватке с искусной рапирой Разума.

Годы 1841 – 1846-й… Революционный вихрь стремительно перелистывает календарь истории. Годы, как бы они ни были похожи друг на друга, нельзя назвать близнецами, как нельзя назвать близнецами волны, перекатывающиеся по морской равнине. Невидимые шаги истории слышатся то громче, то тише – в зависимости от накала общественных страстей, от остроты поединка классов. Каждый шаг истории чреват революционным взрывом. Каждый год оставляет в памяти какой-то подвиг.

Годы уходят в историю, а революция шагает вперед. Чартистское движение в Англии, восстание силезских ткачей, выступления карбонариев в Италии…

1847 год возвещает о создании «Союза коммунистов». Ряды пролетариата становятся плотнее, бодрее, сильнее.

Революция нетерпеливо шагает по Европе. Ее грозовые разряды все чаще раздаются над городами. Революционные зарницы сверкают над Веной, Будапештом, Миланом, Триестом и Мадридом…

Год 1848-й. Париж в огне. Февральская метелица припорашивает снегом растущие баррикады. С оружием в руках на улицы и площади выходят наследники июльских дней 1830 года. Наступает час возмездия. Убийцы отцов должны предстать перед судом детей. Судья теперь сама история, а исполнитель ее приговора – пролетариат, говорил Маркс.

Все становится на свое место.

Реакция уже не отваживается выступать под фальшивой личиной меценатствующей покровительницы нового. Никто ей больше не верит. Достаточно было одной ночи – ночи на 25 февраля, чтобы сорвать маску. Волк предстал тем, кто он есть, – волком. Девиз «Свобода, Равенство, Братство» вышвырнут в парламентский закуток. Вместо него контрреволюция двинула штыки пехоты, сабли кавалерии, снаряды артиллерии.

Февральская драма сменяется июньской трагедией. Кровавая вакханалия генерала Кавеньяка (тысячи брошенных в тюрьмы, сосланных на каторжные работы в Кайенну, растерзанных на месте) вынуждает Жорж Санд, амазонку интеллигенции, с гневом воскликнуть: «Не верю в республику, которая начинает с расправы над трудовым людом».

Эпоха – грозная и великая – сходит с подмостков жизни.

Наступает новая…

Фридриху Энгельсу двадцать восемь лет. Наконец-то он совершенно самостоятелен. Впервые в жизни в день своего рождения он не поцеловал мать в нежную щеку. В этот день он впервые целует пылающее знамя революции.

Молодость Энгельса позади. Наступает пора зрелости. За весной всегда следует лето. Майская любовь сменяется знойной июльской жатвой.

Развернем карту Германии. Найдем голубую нить Рейна, по ней указательным пальцем медленно поведем на север. Вот Кобленц. Здесь в великую немецкую реку вливается полноводный Мозель. Пересечем слоеный Рейнский хребет, чтобы попасть в Бонн – на родину Бетховена. Чуть севернее – Кёльн с его знаменитым кафедральным собором. Еще севернее – Дюссельдорф.

Это Рур.

От Дюссельдорфа разбегаются четыре луча. Каждый из них – дорога. Тот, что стремится на запад, ведет в Гладбах. Еще несколько километров, и перед нами предстанет Голландия. Северный луч ползет прямо к Дуйсбургу, а оттуда – к Эссену, сердцу Рура. Южный луч вернет нас через Леверкузен в Кёльн. Но самым интересным лучом для нас будет восточный – путь, ведущий в Вупперталь, в родные края Фреда.

Итак, мы в Дюссельдорфе. Нас ждет дорога, ждет Вупперталь. Нынешние времена могут предложить нам автомобильные стоянки, автострады, современный индустриальный пейзаж. Старина предлагает дилижанс со всей его романтикой. Старина заманчива, она представляет великолепную возможность напрямик, без всяких условностей, проникнуть в самую сердцевину эпохи, которая интересует нас.

Мы оказались где-то между 1836 – 1840 годами. Вместо шляп и плащей на головах у нас цилиндры, на плечах – пелерины. Вместо элегантного «форда» на центральной дюссельдорфской площади нас поджидает старомодный дилижанс. С высокого кучерского облучка нам приветливо кивает старый возница. Охрипшим голосом (сказывается холодное вуппертальское пиво!) он сообщает:

– В такую добрую погоду за пять часов будем в Вуппертале. До Зоннборна – галопом. Дальше – до Эльберфельда – трусцой… Приятного путешествия, милостивые государи!

Длинный кнут, взвившийся над головой кучера, щелкает, словно пистолетный выстрел. Поехали.

Дилижанс с грохотом покатил по старому мосту через реку Дюссель. Возница торжественно протрубил в олений рог.

Дилижанс ритмично покачивается на мягких рессорах. Мимо круглого окна бегут красивые рейнские пейзажи – солнце и зелень всюду, куда ни бросишь взгляд. Это одна из картин «отца Йорданса» [6] . Вдоль горизонта – холмы, поросшие лесом, мельницы и стада, стада… тихой радостью, классическим блаженством веет от этакой пасторали. Время от времени слышится голос возницы. Хрипловатый и протяжный, он старается перекричать цокот копыт белых рейнских коней:

– Schneller! Schneller! [7]

Дюссельдорфский кучер хочет показать, какие у него резвые кони. Мы, родившиеся в век реактивных двигателей, снисходительно улыбаемся. Уж очень мил этот добрый старец.

В нашем дилижансе еще два пассажира – пастор с плечами атлета и молодой человек с челом мыслителя. Сидя друг против друга, они, видимо, равнодушны к «картинам» Йорданса. На коленях пастора раскрытая книга, мыслитель шелестит газетой. Они так увлечены чтением, что у соседей невольно разгорается любопытство.