Весна гения: Опыт литературного портрета
Шрифт:
– Господин Кёстер, вы забываетесь! Вы клевещете! – пастор подымает руку, угрожающе потрясая перстом. – Мы, пасторы, не человеконенавистники. Мы уважаем все, что служит порядку и богу. Считаю своим долгом доложить вам, что в Бармене есть газета, которую мы с гордостью называем своей. В ней нет радикальной ереси и суетных высказываний. Эта газета – истинный защитник церкви и морали. Это…
– Это «Барменский еженедельник»?
– Совершенно верно!
Лицо учителя проясняется.
– Совершенно верно! Другой такой газеты нет. Это ваш профессиональный орган. Он слишком много пишет о боге и слишком мало думает о людях. Невольно вспоминаю слова одного из моих учеников об этой газете: «Старый ночной колпак… у которого из-под беллетристической львиной шкуры беспрестанно выглядывают пиетистские ослиные уши». Великолепно! Лучше не скажешь…
– Caramba!.. Каков учитель, таков и ученик!..
– Пастор!.. Вы хулите ученика, имя которого слишком известно. Его отец – один из самых солидных вуппертальских граждан, один из самых уважаемых мирян. Опасно объявлять богохульником Фреда Энгельса, сына фабриканта Энгельса-старшего, уважением которого вы гордитесь…
Юргенс торопливо крестится.
– Итак, – продолжает Кёстер, – вашу любимую газету даже дети называют ночным колпаком, прикрывающим плешину вуппертальского пиетизма. Простите меня, грешного, но это уже страшно… Понимаю, «Барменский еженедельник» не одинок. Сентиментальная «Сельская газета» – отличная компания для него. Насколько мне известно, ваше имя появляется на ее страницах. Припоминаю, именно в этой газете вы однажды назвали себя пророком, мечтающим о превращении грешного Вупперталя в новый Иерусалим…
Дилижанс вдруг остановился. Старый возница спрыгнул с козел. Минуту спустя его улыбающаяся физиономия появилась в круглом окне:
– Добро пожаловать, господа! Вас ждет благочестивый Эльберфельд…
Быстро выбираемся на дорогу, стряхиваем с себя белую вуппертальскую пыль. Пред нами недостроенная католическая церковь. За ней – ломаный лабиринт городских улиц.
В поднебесье вьется стайка голубей. Возле церкви снуют крикливые газетчики. Без колебаний покупаем газету Пютмана. Кёстер довольно улыбается, машет нам рукой и сворачивает в одну из боковых улиц. Мимо нас, фырча, промелькнула атлетическая фигура пастора Юргенса. Он метнул по нашему адресу какое-то проклятие. Слов мы не расслышали.
Издали доносятся звуки клавесина – кто-то наигрывает Моцарта. Снимаем цилиндры. Мы на родине Фреда…
Католическая церковь, одиноко стоящая перед самым въездом в город – свидетельство какой-то трагедии. Изгнанная с шумных городских улиц, находящаяся рядом с башней вуппертальской тюрьмы, церковь напоминает наказанную грешницу. Весь ее внешний вид, каждый ее камень, каждая статуя, кажется, кричат в лицо путнику, переступающему городскую черту: «Если ты католик, вернись! Здесь живут дьяволы Лютера. Вупперталь не любит детей папы римского…»
Да, каждый вступающий в долину Вуппера, должен твердо запомнить: здешняя земля, «верная богу», признает только лютеранские молитвы.
И одинокий силуэт церкви, и зубчатая башня «государственной эльберфельдской тюрьмы» остаются позади нас. Издали они похожи на два колосса, опирающиеся на плечи друг другу. От них веет жестокостью и враждебностью. Но мы уже на главной улице Эльберфельда, хотя в голове еще вертятся мысли о религиозном фанатизме вуппертальцев. Как все-таки резко отличаются здешние строгие и практичные жители от веселого народа на берегах Рейна! Люди этой великой реки отдают богу только души. Они ищут в религии лишь торжество чувств, а внутреннюю красоту – в человеке. Для них поэтический смысл библейских легенд важнее календарных подробностей истории религии. Эти жизнелюбивые потомки немецких трубадуров идут в церковь послушать орган, полюбоваться шедеврами Дюрера [11] и Шлютера [12] . Они любят не проповеди, а музыку, ничего не знают о подвигах святых, но часами простаивают перед великолепными изваяниями их фигур. Сохранив в душе свободолюбивый дух Ренессанса, зараженные микробами еретизма, занесенными революционными ветрами из Франции, жители Рейна подняли веру на пьедестал искусства, превратив его в свою религию.
11
Дюрер – выдающийся немецкий живописец и график эпохи Возрождения.
12
Шлютер – немецкий скульптор.
Совсем другая картина в «священном» Вуппертале. Здесь вера в бога не наслаждение и уж конечно не поэзия. Вера здесь – суровая обязанность, мученичество. В сердцах истинных вуппертальцев нет места чувствам. С небом у них общается только разум. Когда вупперталец молится, он думает не о боге – о своем деле. Его религия – религия делового человека, нуждающегося не в успокоении, а в практических советах.
И вуппертальский бог не имеет ничего общего со своим артистическим рейнским коллегой. Он сочетает в себе гневный образ Оттона с аскетической душой Лютера и царствует в своей обреченной долине строго и грубо. Он прощает только тех, кто умеет делать деньги, и непримирим к тем, у кого нет прочного общественного положения. Его уши не выносят торжественной музыки литургий, глаза – пышной росписи икон. Его церкви похожи скорее на клубы или бильярдные залы, где куда удобнее совершать сделки, нежели молиться.
Вуппертальские пиетисты, давно забывшие революционные идеи Лютера, его славный пример, живут жизнью аскетов, воинов, которые не ищут ничего другого, кроме права служить богу, а через бога – своей профессии и не имеют никаких других обязательств, кроме обязательства преследовать любое свободомыслие, малейшее проявление революционного трепета.
Наши размышления о вуппертальской вере прерываются при взгляде на высокое серое здание, отличающееся оригинальностью своей архитектуры. Оно так неуклюже по своим пропорциям, что вечером напоминает огромного верблюда. Высокие каменные колонны этого здания причудливо соединили стили трех эпох: основа колонны – египетский стиль, середина – дорический, вершина – ионический. Внешне такое здание можно принять за музей. Но сквозь распахнутые окна доносятся тупые удары бильярдных шаров и разноголосый мужской говор. Это, оказывается, обычное городское казино. Когда-то в этом здании помещался музей, но из-за финансовых затруднений эльберфельдская община продала дом с торгов, и теперь в нем пивная, залы для покера и бильярдные.
Почтенный обер-кельнер приглашает нас занять места за огромным центральным столом. Вся обстановка подчеркнуто прусская. По стенам развешаны скрещенные шпаги и рыцарские мечи. С потолка спускается оригинальная люстра с подсвечниками из оленьих рогов, окованных потемневшей медью. У входной двери раскинута шкура бурого баварского медведя, а в одном из углов навсегда застыл какой-то рейнский гидальго в доспехах. Зал заполнен шумными компаниями, неторопливо потягивающими пиво из объемистых кружек. Одна из компаний, что рядом с нами, особенно шумна, и каждая ее реплика невольно доносится до наших ушей.
Обер-кельнер обстоятельно осведомляет нас об участниках соседней компании. Господин справа – в золотом пенсне и с высоким, туго накрахмаленным воротничком – королевский профессор, директор эльберфельдской гимназии доктор Ханчке. Прямо против него за тем же столом – господин в черном – преподобный эльберфельдский проповедник и поэт Карл Август Дёринг. Тот, полный, в клетчатом рединготе, с длинной тирольской трубкой – сам Вильгельм Лангевише, крупнейший издатель литературы в Вуппертальской долине. Маленького суетливого человечка, что рядом с ним, зовут Кругом; он пишет скучнейшие книжки по теологическим вопросам. Слева от Круга, тот, что потягивает пиво, – Хассель, несчастный соперник Лангевише. А тот, высокий, ожесточенно жестикулирующий – всем известный Лит, сочинитель стишков для детей, директор женской городской школы. Обер-кельнер громко щелкает каблуками и, многозначительно подмигнув, словно подводя итог, произносит только одно слово:
– Элита!
В этот самый момент до нас доносится голосок, похожий на птичье чириканье. Это голос Круга.
– Доктор Ханчке прав, господа! – запальчиво кричит он. – Нынешняя молодежь закончит катастрофой. Пиво она любит больше молитв, политику – больше семьи… На днях я сам был свидетелем скандала: группа учеников эльберфельдского реального училища несла в руках свои цилиндры и во все горло распевала «Марсельезу»…
– Я тоже слышал об этом, – поддакивает Лит. – На мой взгляд, это нечто естественное. Вупперталь ближе к Парижу, чем к Берлину. В этом наше несчастье. Шашки его величества слишком далеки от нас, чтобы вовремя остудить кое-какие не в меру горячие вуппертальские головы. Вот почему романтика 1830 года так свободно распускается под самым нашим носом.
Многозначительно откашлявшись, как откашливаются только ораторы, в разговор вмешивается Карл Август Дёринг:
– Да, доктор Ханчке глубоко прав. Молодые вуппертальцы сбились с пути добродетели. В их головах слишком много идей, которые мешают им быть чистыми перед богом. В училище они тайком читают греховную книгу Давида Штрауса «Жизнь Иисуса», а на фабриках распространяется призыв «Мир хижинам, война дворцам». И все это происходит на виду у церкви, учителей, городских властей. Я убежден, господа, что речь идет не о заурядной опасности. Нет ничего страшнее молодежи, зараженной современными идеями…